80 лет назад, 26 января 1946 года, Константин Симонов написал: «26 декабря, теперь уже прошлого года, невдалеке от Владивостока мы погрузились на самолёт типа «Каталина», двухмоторную амфибию… Уже близко к концу полёта мы увидели справа знаменитую Фудзи».
Автор этой записи отметил свой тридцатый день рождения за месяц до командировки в Страну восходящего солнца – 28 ноября 1945 года. Считается, что его отправили туда для освещения Токийского процесса – суда над японскими военными преступниками, аналогичного Нюрнбергскому. Но дочь Константина Михайловича, историк Екатерина Симонова-Гудзенко, уверена, что одной из главных задач его командировки были описание и оценка последствий атомных бомбардировок Хиросимы и Нагасаки.
Другое дело, что задача эта была выполнена примерно наполовину. Да, Константин Михайлович побывал в эпицентре атомных взрывов, составил детальные и впечатляющие описания… Но публика познакомилась с ними лишь в 1977 году, когда вышла книга Симонова «Япония-46». Почему так получилось, в предисловии к ней объяснил сам автор: «Оставалось доехать до Москвы, чтобы начать работу над большой книгой… Однако к нам в вагон принесли телеграмму, из которой следовало, что я должен слезть с поезда, пересесть на самолёт и немедля отправиться в длительную командировку в Соединённые Штаты».
Атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки в 1945 году
Служба и служение
Планы писателя летят в тартарары, а он воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. Почему? В чём причина такого странного поведения? Может быть, правы те, кто называет Симонова не столько поэтом и писателем, сколько чиновником на службе?
Доля правды в этом есть. Но лишь самая малая. До осени 1946 года Симонов и впрямь был на службе – штатный корреспондент газеты Наркомата обороны СССР «Красная звезда» в звании полковника. Что, с одной стороны, вводит Константина Михайловича в когорту отечественной поэзии, которой свойственна военная жилка. Поручик лейб-гвардии Гавриил Державин, гусарский генерал-лейтенант Денис Давыдов, гусарский поручик Михаил Лермонтов, штабс-ротмистр кирасир Афанасий Фет, гусарский прапорщик Николай Гумилёв… С другой стороны, есть существенное отличие. Многие из перечисленных всё же разделяли службу и поэзию. Для Симонова они были нераздельными частями чего-то большего – того, что называют служением.
Обычно этот феномен связывают с Великой Отечественной войной.
Литературоведу Льву Финку принадлежит фраза, обязательная для любого материала о Константине Михайловиче: «Четыре года войны определили все сорок лет литературной деятельности К. Симонова». Сказано верно. Но первые стихотворения, ставшие известными и сделавшие ему имя, начали появляться гдето с 1937 года. Великая Отечественная ещё не грянула и не могла ничего определять. А многие стихи Симонова уже проникнуты ощущением войны. И не просто ощущением – местами они пророческие. В «Однополчанах», написанных в 1938 году, есть такие строки: «Под Кёнигсбергом на рассвете мы будем ранены вдвоём, отбудем месяц в лазарете, и выживем, и в бой пойдём». До взятия Кёнигсберга оставалось семь лет.
Местами – прямо повлиявшие на то, что будет потом, как, например, «Английское военное кладбище в Севастополе», посвящённое Крымской войне 1853–1856 годов, где финал подчёркивал уважение к противнику: «Спокойно спят британские солдаты. Мы никогда не мстили мертвецам». К теме несчастливой для нас Крымской войны поэты в ту оптимистическую эпоху обращались крайне редко. А ведь именно это стихотворение 1939 года вспомнили в 1945 году, когда Черчилль наотрез отказывался рассматривать СССР как место конференции трёх держав-победительниц. И лишь напоминание о том, что в Севастополе покоится прах одного из его предков, герцогов Мальборо, и что русские не мстят мертвецам, перевесило нежелание Черчилля ехать в Крым. Ну и не будем забывать, что общий тон довоенных стихов Симонова был далёк от шапкозакидательства. Скажем, его «Танк» 1939 года заканчивается так: «Да,нам далась победа нелегко. Да, враг был храбр. Тем больше наша слава».
Тропа войны
Это было написано после первой военной командировки Симонова. Но в том-то и дело, что на Халхин-Гол, где Георгий Жуков готовился преподать напавшим на СССР японцам урок настоящей современной войны, Симонова отправили не просто так. Сначала ему отказали – от потенциальных военкоров отбоя не было. Но потом редактор газеты «Героическая красноармейская» Давид Ортенберг отправил в Москву конкретный запрос «на одного поэта». Разумеется, им стал Симонов, который к тому моменту уже был, что называется, в теме.
После командировки он понял, в чём состоит его призвание, и именно поэтому не попал на Советско-финскую войну 1939–1940 годов – в это время Симонов проходил обучение на курсах военных корреспондентов при Академии имени Фрунзе. Ему этого показалось мало, и он отправился на курсы уже при Военно-политической академии, по окончании которых получил звание интенданта 2-го ранга, что соответствовало общевойсковому майору. Так что Симонов, в отличие от многих советских писателей, которые во время Великой Отечественной стали военными корреспондентами по факту, был профессионалом с соответствующим образованием. Он едва успел – воинское звание было ему присвоено в середине июня 1941 года.
Но всё-таки успел. И именно во время Великой Отечественной проявил впечатляющее личное мужество. Под Могилёвом он вырывается из окружения сквозь огонь немецких танков. Высаживается с десантом на Керченский полуостров. На Карельском фронте ходит в разведку по тылам финских частей… А ещё – пишет. Пишет много и не ограничивается только статьями в газеты. Именно тогда появляются его поэтические шедевры, которые, по свидетельству публициста и поэта Николая Тихонова, «солдаты и офицеры носят у себя на груди, – это факт, а не преувеличение». Тихонов имел в виду знаменитое стихотворение «Жди меня», которое многим казалось поначалу явным диссонансом. В самом деле – пишет человек о мужестве. О долге. О чести. Овеликодушии. О Родине. Темы серьёзные, можно сказать, государственного уровня. И вдруг лирика, да ещё любовная – ну лишнее же!
На самом деле это то самое, без чего не понять феномен Симонова. Воинские добродетели воспевали многие. А кто добавлял к этому воспевание в стихах Прекрасной Дамы? Правильно– рыцари. Люди древней воинской традиции, где отвага дополняется учтивостью, благородством, личной и национальной честью и, конечно, высокой любовью к женщине.
Двумя щитами не играл
Кстати, если смотреть на Константина Михайловича под таким углом, то прояснится многое в его биографии. Например, отношения с Шолоховым. В 1954 году Михаил Шолохов на съезде писателей резко критиковал Симонова за «скоропись». Дескать, тот создал и опубликовал огромное количество заведомо слабых, проходных произведений. Но когда самого Шолохова стали обвинять в плагиате «Тихого Дона», Симонов, не помня обид, первым встал на его защиту… И, разумеется, станет яснее его взгляд на власть. Что главное для рыцаря? Преданность своему сюзерену ив жизни, и после смерти. Никита Хрущёв, взявший курс на разоблачение культа личности Сталина, бросил Симонову упрёк: «После XX съезда голос писателя Симонова звучит как-то невнятно!» Тот ответил: «Одни писатели изымают из собрания своих сочинений произведения о Сталине, другие спешно заменяют Сталина Лениным, а я этого делать не буду!» Он поплатился – его лишили поста секретаря правления Союза писателей идолжности главного редактора журнала «Новый мир». Но сохранил главное – честь. Про таких в древности говорили: «Он двумя щитами не играет».
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
