За период Великой Отечественной войны наша страна не раз переживала критические моменты. Но, пожалуй, дни середины октября 1941 года стали самыми напряженными по части накала эмоций.
«Положение ухудшилось»
Вечернее сообщение Совинформбюро от 15 октября не содержало подробностей, но звучало максимально тревожно: «В течение ночи с 14 на 15 октября положение на западном направлении фронта ухудшилось. Немецко-фашистские войска бросили против наших частей большое количество танков, мотопехоты и на одном участке прорвали нашу оборону. Наши войска оказывают врагу героическое сопротивление, нанося ему тяжёлые потери, но вынуждены были на этом участке отступить».
Ситуация на западном направлении к этому моменту была не просто тревожной, а поистине катастрофической. Реализация гитлеровского плана наступления под кодовым названием «Тайфун» привела к окружению основных советских сил под Брянском и Вязьмой.
Отчаянное сопротивление бойцов Красной Армии, попавших в «котлы», позволило выиграть время, однако к 15 октября организованная оборона была сломлена.
Максимальная угроза
Генерал Жуков в это время фактически в ручном режиме собирал подразделения, формируя новый рубеж прикрытия столицы.
Но людей не хватало, и в обороне существовали бреши простиравшиеся на десятки километров. Некоторые историки не без оснований утверждают — путь на Москву был фактически открыт.
Правда, и для немцев не всё было радужно. Для броска на Москву в этот момент у них тоже не хватало резервов, да и техника в условиях русской осени стала подводить.
Тем не менее угроза столице достигла максимума.
Секретное постановление
15 октября 1941 года Государственный Комитет Обороны принимает постановление № 801 «Об эвакуации столицы СССР города Москвы»:
«Ввиду неблагополучного положения в районе Можайской оборонительной линии Государственный Комитет Обороны постановил: 1. Поручить т. Молотову заявить иностранным миссиям, чтобы они сегодня же эвакуировались в г. Куйбышев (НКПС — т. Каганович обеспечивает своевременную подачу составов для миссий, а НКВД— т. Берия организует их охрану). 2. Сегодня же эвакуировать Президиум Верховного Совета, а также Правительство во главе с заместителем СНК т. Молотовым (т. Сталин эвакуируется завтра или позднее, смотря по обстановке). 3. Немедля эвакуироваться органам Наркомата обороны и Наркомвоенмора в г. Куйбышев, а основной группе Генштаба — в Арзамас. 4. В случае появления войск противника у ворот Москвы поручить НКВД — т. Берия и т. Щербакову произвести взрыв предприятий, складов и учреждений, которые нельзя будет эвакуировать, а также всего электрооборудования метро (исключая водопровод и канализацию)».
Само принятие данного постановления отвечало сложившейся обстановке. Но вот начало его реализации едва не привело к фатальным последствиям.
Дело в том, что документ являлся секретным, но происходящее в его рамках скрыть было невозможно. Массовая эвакуация учреждений очень быстро обернулась бегством чиновников со всем имуществом и домочадцами. А когда утром 16 октября единственный раз в своей истории не открылся метрополитен, москвичей охватила настоящая паника.
«В потоке беженцев уже всё смешалось: люди, автомобили, телеги, тракторы, коровы — стада из пригородных колхозов гнали!»
Москвич Лев Ларский вспоминал: «Рядовые партийцы бежали пешком по тротуарам, обочинам и трамвайным путям, таща чемоданы, узлы, авоськи и увлекая личным примером беспартийных... В потоке беженцев уже всё смешалось: люди, автомобили, телеги, тракторы, коровы — стада из пригородных колхозов гнали!.. В три часа на мосту произошёл затор. Вместо того чтобы спихнуть с моста застрявшие грузовики и ликвидировать пробку, все первым делом бросались захватывать в них места. Форменный бой шёл: те, кто сидел на грузовиках, отчаянно отбивались от нападавших, били их чемоданами прямо по головам».
Второй секретарь Московского горкома партии Георгий Попов писал о происходившем: «Я поехал в Московский комитет партии. Однако и там было безлюдно. Навстречу мне шла в слезах буфетчица Оля, которая обычно приносила нам чай с бутербродами. Я спросил её, где люди. Она ответила, что все уехали. Я вошел в кабинет Щербакова и задал ему вопрос, почему нет работников на своих местах. Он ответил, что надо было спасать актив. Людей отправили в Горький. Я поразился такому ответу и спросил: „А кто же будет защищать Москву?“»
Если партийный секретарь был, мягко говоря, удивлен, то что говорить о людях, доступа к информации не имевших вообще? Останавливается транспорт, распускают сотрудников заводов и фабрик, начинаются акты мародерства. А по городу ползут слухи — немцы рядом, гитлеровцев видели на улице Горького...
«Я думал, будет хуже»
К вечеру 16 октября 1941 года некоторые всерьез ждали выступления по радио немецкого коменданта...
Большинство москвичей панике не поддались и не собирались встречать гитлеровцев хлебом-солью... Не пугали эвакуация и приближение врага — самым тяжелым фактором было молчание властей.
Нарком авиационной промышленности Алексей Шахурин вспоминал, что 16 октября ездил по вверенным ему предприятиям, контролируя процесс эвакуации, и везде слышал от людей не столько упреки, сколько просьбы рассказать, что и как будет.
Вечером того же дня он приехал в Кремль на совещание к Сталину, который столицу не покинул. Советский лидер, выслушав отчет о положении дел в Москве, коротко заметил: «Я думал, будет хуже». Затем он обратился к главе Московского горкома Александру Щербакову: «Нужно немедленно наладить работу трамвая и метро. Открыть булочные, магазины, столовые, а также лечебные учреждения с тем составом врачей, которые остались в городе. Вам и Пронину (глава исполкома Моссовета — прим. aif.ru) надо сегодня выступить по радио, призвать к спокойствию, стойкости, сказать, что нормальная работа транспорта, столовых и других учреждений бытового обслуживания будет обеспечена».
«За Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови»
Уже вечером 16 октября ситуация стала меняться. Москвич Владимир Сперантов вспоминал: «Самое удивительное — вся эта внезапная паника и неразбериха так же быстро кончилась, как и началась. Уже на следующий день большинство предприятий заработало, ещё через день открылись станции метро, пошли трамваи и даже, как с удовлетворением отметила мама, продукция „Красного Октября“ стала отпускаться строго по накладным».
17 октября 1941 года москвичи услышали то, чего ждали все эти дни, — обращение Александра Щербакова. В нём, в частности, говорилось: «Под давлением вражеских войск, прорвавших на одном из участков фронта нашу оборону, части Красной Армии отошли на оборонительный рубеж ближе к Москве. Над Москвой нависла угроза. Но за Москву будем драться упорно, ожесточенно, до последней капли крови. Планы гитлеровцев мы должны сорвать во что бы то ни стало. Под Москвой спешно строится новая линия обороны. Сотни тысяч трудящихся Москвы и Московской области день и ночь укрепляют подступы к Москве, организуются новые батальоны и полки для защиты Москвы. В беспощадной борьбе с фашистскими полчищами отстоим нашу родную Москву. В тяжелой борьбе, которую мы ведем, решающими являются выдержка, дисциплина, революционный порядок. Самым опасным является паника, чего допустить нельзя. Враг рассчитывает запугать советский народ, но не таковы советские люди, чтобы можно было их запугать».
Это было правдой. Никто не собирался сдаваться. Те, кто остался в городе, поняли — они не брошены. Любые, даже самые горькие и тяжелые слова, лучше молчания, которое порождает недоверие.
20 октября 1941 года в Москве ввели осадное положение, но это решение встретили не со страхом, а с удовлетворением. В столице был наведен железный порядок, раскачать который немецкой агентуре не удалось.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
