«Евстигнеев говорил, что профессия актёра – это «брызги шампанского». Табаков называл её «весёленьким дельцем». Именно «дельцем», а не «делом». Драматург Григорий Горин считал, что в её основе самоирония», – рассказывает народный артист России, звезда комедии «Любовь и голуби» Александр Михайлов.
Он провёл творческую встречу в Академии кинематографического и театрального искусства Н. С. Михалкова, где разговор по душам мастеров искусства со зрителем стал доброй традицией. А благодаря совместному с «АиФ» проекту аудитория этих встреч выйдет за пределы зрительного зала.
Именно Александр Михайлов открывает новую рубрику «Уроки мастера». Звезда большого экрана рассказал с щемящей откровенностью о том, как он заболел морем и прощался с океаном, о встрече с бандеровцами на Западной Украине и о маме, чьё слово для него всегда было законом.
Нетеатральная пауза
– Я заболел морем, когда школьный друг принёс к нам в землянку, где жили с мамой, журнал «Огонёк». Листал засаленные страницы, увидел «Девятый вал» Айвазовского. Картина произвела на меня какое-то невероятное впечатление. И я сбежал из своего посёлка в Забайкалье с кульком сухарей с желанием добраться до Ленинграда и поступить в Нахимовское училище. Меня поймала милиция. Получил дома взбучку. Мать лупила мокрым полотенцем и плакала. Я плакал вместе с ней: «Больше бегать не буду, но я всё равно люблю море». Уговорил её уехать во Владивосток, где окончил училище как слесарь по сборке стальных конструкций, электросварщик и газосварщик. И устроился работать учеником моториста на рыбацкий дизель-электроход. Ходили по Японскому, Охотскому, Берингову морям, заходили в Бристольский залив. Однажды судно попало в сильное обледенение. В том же районе было несколько СРТ (средних рыболовных траулеров. – Ред.), и все их экипажи погибли. Мы выкарабкались. В порту Владивостока я обнял маму и увидел у неё прядь седых волос. Замер. Она смотрит на меня… Эту паузу я никогда не забуду, как и её слова: «Море или я». Для меня слово мамы – закон.
«В нём что-то есть»
На берегу случилось непредвиденное: я попал во Владивостоке на дипломный спектакль театрального института. Это был «Иванов» по Чехову. Одну из главных ролей играл Валерий Приёмыхов. И я, морской волк, уже много повидавший, был потрясён. После спектакля ночь просидел на берегу Амурского залива. Прощался с океаном, просил прощения за то, что предал его. С грехом пополам поступил в институт, первые два года меня хотели отчислить. За меня заступалась только Вера Николаевна Сундукова: «Оставьте его. Он денег не просит, работает грузчиком». Стипендию мне не платили. А решила мою судьбу её фраза: «В нём что-то есть». Спустя время я сыграл отрывок из «Поднятой целины». Хорошо помню, как кафедра аплодировала стоя.
Поиск характеров
После первых проб для фильма «Любовь и голуби» Меньшов предложил пойти в рюмочную в поисках характеров. Говорит: «Смотри, смотри, какие глаза!» А человек явно хочет выпить, но нет денег. Я отвечаю: «Володя, я вырос среди алкашей этих, «синеглазок». А уже на площадке Нина Дорошина (экранная жена Михайлова) засомневалась в нашем дуэте, потому что я на 10 лет моложе. Володя смог её убедить. Начали репетировать. И в одной сцене Меньшов вскакивает: «Всё, роль есть!» Раису Захаровну должна была играть Алентова. О Гурченко Меньшов даже не думал. Людмила Марковна сама пришла к нему со словами: «Обо мне говорят, что я истеричка… Никаких скандалов не будет. Мне нравится сценарий, и я доверяю твоей режиссуре». А посмотрев черновой вариант картины, Гурченко сразу сказала Володе, что у фильма большое будущее. Правда, из картины вырезали много сцен. Володя из-за этого был просто чёрный. Если бы вырезанные плёнки не смыли, можно было бы сделать телекартину на четыре серии.
О Донецке и бандеровцах
Скоро еду на кинофестиваль в Донецк. Я был знаком с Александром Захарченко. После выступления в местном драмтеатре Александр Владимирович пригласил меня в свой штаб, где мы всю ночь проговорили. Он рассказал, почему встал Донбасс. Я не могу сейчас передать то, что услышал. Но дважды от его рассказа у меня спина покрывалась потом… А бандеровцев, которых Хрущёв в 1950-х освободил, я встречал на Западной Украине в середине 1980-х годов на съёмках «Отряда специального назначения» под Ровно – именно там действовал легендарный разведчик Кузнецов. В форме обер-лейтенанта Пауля Зиберта (под этим именем Кузнецов действовал в тылу врага 17 месяцев. – Ред.) вышел на улицу. Подходят местные, улыбаются: «О, наши приехали!» Никакой злобы и ненависти – радость: «Гляди, у него шеврон, как у моего дяди». Они тогда не знали, что мы – группа Свердловской киностудии. Вечером пришли в ресторанчик, сидим, разговариваем. Подходит мордастый мужичок: «Слушайте, москали! – И дальше жуткий мат. – Кончайте с русской речью, ухо режет!»
Грозная роль
В Москву в Театр имени Ермоловой меня пригласил Владимир Андреев. Пятнадцать минут разговора – и я был принят в труппу. Я часто бывал у него в гостях. Мы могли часами читать друг другу стихи. От него шло такое тепло. Как и от Миши Ножкина. С гениальным Свиридовым судьба свела в Малом театре, когда меня уговорили сыграть Ивана Грозного, – я трижды отказывался. Свиридов писал к спектаклю музыку и часто звал меня к себе на чай. Эта роль чуть не стала для меня последней, как это уже случилось с другими: Николай Хмелёв умер на репетиции «Ивана Грозного», на последнем прогоне этой же пьесы скончался отец Михаила Боярского – Сергей Боярский, во время работы над образом Грозного ушёл Евстигнеев. У меня после шестого спектакля пошла горлом кровь… Две полостные операции, полгода в Склифе. Похудел на 23 килограмма. «Я молился за тебя», – сказал Свиридов, когда я вернулся с того света, и крепко обнял.
Открытые творческие встречи и лаборатории Академии Н.С. Михалкова проводятся при поддержке Министерства культуры Российской Федерации в 2026 году.



