9 ноября 1933 года Ивану Бунину сообщили, что он стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Через месяц, 10 декабря, он получил медаль и диплом в Стокгольме. Это был первый нобелевский лауреат русского происхождения в литературе.
Почти сто лет спустя Бунин остаётся писателем, которого знают миллионы людей во всём мире. «Господин из Сан-Франциско», «Тёмные аллеи», «Антоновские яблоки» продолжают читать, переиздавать, обсуждать. А помнит ли массовый читатель имена лауреатов Нобелевки по литературе за 2026-й или за 2025-й год? Попадалась ли ему на глаза хотя бы одна из их книг? За что и кому в наше время присуждают эту премию, и что нам это говорит о состоянии современной литературы и современного общества? Об этом рассуждает поэт и военный журналист Анна Долгарева.
«Геракл сходил с автобуса»
«Герион шел на автовокзал
в пятницу, в три часа ночи, чтобы разменять деньги и позвонить домой.
Геракл сходил с автобуса из Нью-Мексико, а Герион
как раз появился из-за угла, это было одно из тех мгновений, которые противоположны слепоте.
Мир пролился от глаз одного к глазам другого, туда и обратно, раз или два.
Люди, спешащие сойти с автобуса из Нью-Мексико,
столпились позади Геракла, который остановился на подножке».
Это отрывок из поэтического романа «Автобиография Красного» Энн Карсон — канадской поэтессы и исследовательницы античной литературы. В этом году именно она стала лауреаткой Нобелевской премии. Карсон — представительница интеллектуальной поэзии, автор сложных эссе, в которых события древнегреческого мифа мерцают в современной реальности, сквозь очертания Мэрилин Монро проступает лицо Елены Троянской, а диалог с Катуллом и Фукидидом сменяется разговором с Анной Ахматовой. Награду она получила «за смелое и новаторское творчество, которое в игривом диалоге с классической традицией создало новые формы для современной литературы».
При этом Карсон, прекрасно известная филологам и литературным критикам, мало знакома массовому читателю. То же можно сказать и о прошлогоднем нобелевском лауреате, венгерском писателе Ласло Краснахоркаи. И это тенденция, складывавшаяся годами. Посмотрим на историю последних десятилетий. Награждение американского певца Боба Дилана в 2016 году вызвало дискуссию о том, что вообще можно считать литературой. Как и награждение в 2015-м белорусской писательницы Светланы Алексиевич, чья деятельность больше похожа на политический активизм, чем на литературное творчество. Но эти имена мы хотя бы знаем. А вот, скажем, о лауреатке Луизе Глюк, награжденной в 2020 году за «безошибочный поэтический голос, своей простой красотой превращающий индивидуальное во всеобщее», наш читатель вряд ли вообще слышал. На русский язык к тому моменту был переведён только один сборник её стихов. Ну а про танзанийско-британского лауреата 2021 года Абдулразака Гурна мало знали даже у него на родине. К слову, премию он получил за… «обличение последствий колониализма».
Шведская «вилка»
Если мы берем нобелевских лауреатов последних лет, то это, по сути, два типажа. Первый — академический интеллектуал, автор сложной филологической поэзии или прозы: Карсон, Глюк, Краснахоркаи, Юн Фоссе. Эти авторы пишут для очень вдумчивого читателя, их книги практически никогда не становятся бестселлерами, но зато регулярно разбираются на университетских семинарах. Второй — активист или представитель «литературы травмы»: Алексиевич, Гурна, Хан Ган, Анни Эрно. Исключением, подтверждающим правило, тут являются, скорее, тот самый «песенник» Боб Дилан и лауреат 2017 года Кадзуо Исигуро, реально выдающийся и весьма известный писатель. Хотя, конечно, известность Исигуро сложно сравнить с известностью лауреата Нобелевки 1954 года, награжденного с бесхитростной формулировкой «за мастерство повествовательного искусства... и за влияние, которое он оказал на современный стиль». Это Эрнест Хэмингуэй с романом «Старик и море», да.
Так формируется негласная «вилка» Шведской академии: считаться лучшим творцом может либо «академист», пишущий для филологов, либо «активист» с социальной травмой наперевес (вполне возможно, широкой публике тоже не слишком известный). И давно уже практически нет авторов, оказавших на литературу такое же влияние, как Хэмингуэй, Маркес, Бунин, Набоков…
Почему так? Возникает соблазн списать ситуацию на политическую ангажированность Нобелевского комитета. Или на то, что литература в целом стремительно утрачивает позиции в современном мире. Но, кажется, причина всё-таки в ином. Потому что в теорию политического заговора не укладывается первый типаж, «академист», а о полной утрате литературой былых позиций не позволяет говорить наличие читаемых по всей планете авторов.
Дело, как мне представляется, вот в чем: в эпоху больших смыслов кровавого и прямолинейного 20-го века Нобелевский комитет водружал короны на головы гениев, открывая им дорогу ко всему человечеству. В толерантном же 21-м он занят тем, чтобы на книжной полке были представлены и сложные интеллектуалы, и голоса угнетаемых. Это благородная задача, но она убивает магию всеобщего признания.
Ностальгия по эпохе титанов
Иван Бунин остался в истории не потому, что Шведская академия в 1933 году приняла верное решение о его награждении. А потому, что писал о конкретных и при этом глобальных вещах, обладал совершенно особенной стилистикой, работал с памятью, чувственностью, историческим исчезновением старого мира, русской культурой, телесностью, эротикой, смертью… Его конкретность и делает его универсальным. Красота его мира — вечная и вневременная, причинявшая боль сто лет назад и причиняющая её сейчас. И эта красота была и остаётся близка и русскому, и американскому, и французскому читателю. Писатель 20-го века не боялся глобальности, писатель же века 21-го, похоже, считает, что все глобальные вещи исследованы до него.
Современный нобелевский лауреат копает глубоко, но узко. Он исследует либо специфическое направление в литературе, либо специфическую социальную боль. Можем ли мы сказать, что такая литература будет переиздаваться через 50 или 100 лет теми же тиражами, что и Бунин или Хэмингуэй? Вряд ли. Скорее можно предположить, что она будет представлять интерес лишь для филолога, который будет писать диссертацию по литературе XXI века.
И это, к слову, проблема не только Шведской академии. Слова «мелкотемье» или «камерность» всё чаще звучат и в адрес «премиальной» литературы российского книжного рынка. Английские критики из The Guardian тоже сетуют на то, что современные книги стали «важными, но нечитабельными» или «интересными, но лишенными магии». Литература не измельчала в таланте, но она атомизировалась, перестала быть языком, на котором говорит вся планета. Теперь это набор диалектов, каждый из которых обращается к своей узкой аудитории.
И поневоле ностальгируешь по тому времени, когда литература была способна создать единое, универсальное пространство для всего человечества. Уже сейчас 20-й век кажется нам эпохой титанов, не боявшихся значимых для всех тем. Что же будет в веке 22-м? Качнется ли маятник в обратную сторону, вырастут ли в литературе бесстрашные авторы, способные обращаться к вечному и глобальному? Или уже мы, в свою очередь, с нашим бесконечным копанием в личных и социальных травмах, покажемся следующим поколениям «большими и взрослыми»?
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
