140 лет назад, 14 июня 1886 года, примерно в половине десятого утра один человек вдруг почувствовал себя совсем худо. Он едва успел сказать: «Ах, как мне дурно… Дайте воды!» За водой было два шага — в соседнюю комнату. Но когда её принесли, человек уже лежал на полу, упав и ударившись виском.
Через полчаса всё было кончено — близкие, бывшие с человеком до последнего, говорили, что он несколько раз всхлипнул, как плачущий ребёнок, и замер. Ещё через день газета «Московский листок» написала: «Тяжёлая, незаменимая утрата! Мир праху твоему, великий русский писатель и истово русский человек!» Впрочем, у церковной метрической книги было насчёт покойного другое мнение: «От разрыва сердца помер помещик усадьбы Щелыково, губернский секретарь 63 лет». За кем тут больше правды, можете судить сами — звали покойного Александром Николаевичем Островским.
Думается, что за газетой правды всё-таки больше. Метрическая книга фиксирует формальные должности, а тогдашние журналисты, среди которых весьма часто попадались люди, знакомые с Александром Островским — то, что было на самом деле.
Другой вопрос — а что же там было на самом деле? Ну, помимо того, что Александр Николаевич и впрямь стал для отечественной драматургии примерно тем же, чем Шекспир был для драматургии Англии? Как-то так повелось, что в отечественной традиции словосочетание «великий писатель» заслоняет и даже заменяет собой всё. А вот каким он был в повседневной жизни? Сколько получал за свои великие произведения, например? О чём ежедневно заботился? Чего ему не хватало, в конце концов? Над этим мы задумываемся нечасто. И совершенно напрасно.
В школе нам не раз говорили, что одним из главных двигателей сюжета знаменитых пьес Островского можно считать деньги. И, в принципе, были правы. Другое дело, что и в жизни Александра Николаевича деньги тоже играли чуть ли не решающую роль. Вернее, не деньги, а их отсутствие.
Особенно в самом финале жизни. Кто знает, быть может, ему было отмерено больше лет. Но вышло так, что его усадьбу Щелыково в 1884 году подожгли. И подожгли качественно — гумно, например, запылало с семи углов. В своём письме другу Островский жаловался, что эта трагедия подорвала его здоровье: «Меня точно кто-нибудь сильно ударил в грудь, всё ноет, весь трясусь, отвращение от пищи, отсутствие сна; сегодня только я прихожу в себя и чувствую, что опасность миновалась; но уж здоровье надломлено — я в одну неделю сильно постарел, и мне уж не поправиться». А в финале, как нечто равновеликое добавляет: «Убыток для меня огромный, тысяч более трёх — разоренье! Где я их возьму!»
Убыток и в самом деле огромный. Многие уверены, что писатели середины XIX столетия, мягко говоря, не бедствовали. В общем, так и есть. Скажем, в 1850-е годы расклад был таким. Начинающему Толстому за печатный лист (около 20 машинописных страниц формата А4, по современным меркам) платили 100 рублей. Более-менее известному на тот момент Достоевскому — 200 рублей. А маститому уже Тургеневу — 400 рублей.
По идее, Островский, будучи драматургом, произведения которого не только печатались, но и ставились в театрах, должен был, как сыр в масле кататься. Но это по идее. А по факту реалии были следующими. С каждого представления своей пьесы в Императорских театрах он должен был получить 4 рубля. Прописью — четыре рубля. Всё.
А теперь — немного арифметики. В период с 1853 по 1872 гг. спектакли по пьесам Островского на сценах Императорских театров ставили 766 раз. Дирекция Императорских театров получила за те годы со спектаклей Александра Николаевича совокупный доход в 2 миллиона рублей. Автору же причиталось... Всё верно — 766 умножить на 4. Получим 3064 рубля. Те самые «тысяч более трёх» убытка от пожара, которые Островский почитал разореньем. Конечно, разоренье — весь совокупный доход от постановки пьес за двадцать лет!
Да, это только казённые сцены двух столиц. Сколько раз прошли спектакли по пьесам Александра Николаевича в частных театрах и в провинции — бог весть. Но можно с уверенностью сказать, что более популярного драматурга в те годы попросту не было. Почти каждую его пьесу ждали, моментально ставили, и шли они с ураганным успехом. Сколько же получил автор? Ничего он не получил, поскольку такие мелочи тогдашним законом не регулировались вовсе. Более того — его пьесы часто ставили, и вовсе не извещая автора.
По сути, это было настоящее пиратство, и Островский стал одной из его первых жертв. Но и подобное положение дел могло бы его если не устраивать, то хотя бы не вызывать такой тоски, когда Александр Николаевич писал: «На праздники иной раз не могу позволить купить семье конфектов и сладостей…» Потому что оставался ещё один путь заработка — публикация пьес в литературных журналах и отдельными изданиями. Как же у Островского обстояли дела на этом фронте? Приблизился ли он, великий писатель и драматург, к другим великим, своим современникам?
Вот его собственные слова: «Некрасов несколько раз в глаза мне смеялся и называл бессребреником. Он говорил, что никто не продаёт своих произведений так дёшево, как я…»
Святая правда. В самом начале писательской карьеры Островский устроился в журнал «Москвитянин», который издавал Михаил Погодин. И тот, по сути, жестоко надул молодого автора, сказав, что его пьесам — красная цена 25 рублей за печатный лист.
Вчетверо меньше, чем начинающему Толстому! Да что там Толстой! Самая нижняя планка оплаты печатного листа составляла 50 рублей. Кто сейчас вспомнит литератора Степана Славутинского? Никто, кроме специалистов. А он получал 75 рублей за лист! Островский же, который сразу стартовал с безусловных хитов, например с шедевра «Свои люди, сочтёмся», получал втрое меньше…
Впоследствии, конечно, издатели Островскому стали платить больше. Но до уровня других классиков, своих современников, он всё равно не дотягивал. Тем позорнее для окололитературной тусовки тех лет были рассуждения, что Александр Николаевич будто бы «продался» властям, получив от императора Александра III персональную пенсию — 3 тысячи рублей в год.
Во-первых, «продаваться» было некому — в царствование Александра III родной брат драматурга, Михаил Николаевич, был министром государственных имуществ. Казалось бы — как не запустить лапу в казну при такой-то должности? Но Островские были не из таких. Более того, когда император спросил своего министра, как поживает его брат-писатель, Михаил Николаевич лишь поклонился, давая знать, что всё в порядке. И тогда царь задал вопрос в лоб: «А я слышал, что его материальное положение весьма дурное. Так ли это?»
«Очень дурное, Ваше Величество, — был вынужден ответить брат драматурга. — Своих средств у него нет почти никаких; за труды же он получает очень мало, а у него жена и шесть человек детей».
Пенсию назначили, и пошли мерзкие слухи. Так что Островскому пришлось даже оправдываться: «Обо мне судачат некоторые господа, что я сделался пенсионером по протекции. Пускай так, но моих литературных заслуг отнять никто не может, и я с гордостью могу сказать, что назначение мне пенсии есть только то, на что имеют право и другие литературные работники, с честью послужившие государству».
Золотые слова. Островский, по инициативе которого ещё в 1870 году было создано Общество русских драматических писателей, защищавшее материальные права своих участников, до конца дней был верен своему долгу — заботиться не только о себе, но и о своих коллегах.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
