250 лет назад, 24 января 1776 года, в семье двух бывших российских подданных родился сын. Судьба у мальчика будет удивительной. На родине его ждали унылая лямка юриста и презрение со стороны коллег по литературной деятельности. А вот Россия его оценила. Более того — прославила на весь мир. И на века. А пока новорождённый получил имя Эрнст Теодор Вильгельм. Фамилия — Гофман.
Тут, конечно, может возникнуть недопонимание — с какого это перепугу родители немецкого писателя-романтика вдруг стали российскими подданными, пусть и бывшими? Дело тут в том, что перепуг и впрямь имел место. В ходе Семилетней войны 1756-1763 годов русская армия впервые взяла Кёнигсберг (ныне — Калининград), где жили родители Гофмана и где родился он сам. Впрочем, термин «взяла» не вполне корректен. Кёнигсберг, этот «оплот прусского духа», тогда, в отличие от весны 1945 года, сдался без боя. Произошло это 22 января 1758 года. А 24 января, ровно за 18 лет до рождения Гофмана, жители Кёнигсберга присягнули русской императрице Елизавете Петровне. И в течение четырёх лет были добрыми российскими подданными. Надо сказать, что жилось им под властью русской царицы гораздо вольготнее, чем под властью прусского короля Фридриха Великого. Во всяком случае, немецкий историк Фриц Гаузе писал: «Жители Кёнигсберга отваживались курить на улице табак и научились пить пунш, их нравы стали более свободными. Рубль был активнее, чем талер...»
Дело дошло до того, что знаменитый философ Иммануил Кант, бывший тогда магистром Кёнигсбергского университета, клянчил у русской царицы место ординарного профессора на кафедре логики и метафизики, закончив своё письмо следующим образом: «Готов умереть в моей глубочайшей преданности. Вашего Императорскаго Величества наиверноподданнейший раб Емануэль Кант». Что впоследствии стало почвой прекрасного советского анекдота, где Канта называют «нашим калининградским философом».
А вот Гофмана «нашим калининградским сказочником» не называют. И совершенно напрасно. Потому что в Германии, да и в Европе вообще, его действительно не ценили и вечно к нему придирались. Самым яростным противником Гофмана был его современник, классик немецкой литературы Иоганн Гёте. Именно он организовал перевод и распространение статьи Вальтера Скотта, в которой тот унижает Гофмана почти так же, как принято в нынешних сетевых дискуссиях. Ну вот, например: «Образы Гофмана столь близки видениям, возникающим при неумеренном курении опиума, что, говоря о них, нельзя не рассматривать всё его творчество как случай, требующий медицинского вмешательства…» Сейчас, правда, говорят чуть короче: «Что курил автор?» Но оскорбительная суть от этого не меняется.
Поэт Генрих Гейне обвинял Гофмана в упадочничестве: «Гофман всюду видел одни только привидения… он чувствовал, что сам становится призраком; вся природа сделалась для него теперь кривым зеркалом, где он видел лишь свою собственную, тысячекратно исковерканную мёртвую личину».
Ну а философ Гегель и вовсе объявил Гофмана персоной нон грата в искусстве Германии: «Из области искусства следует как раз изгонять тёмные силы, ибо в искусстве нет ничего тёмного… Образцы подобного искусства даёт нам Гофман».
Здесь следует слегка переделать известную поговорку. Примерно так: «Что немцу — смерть, то русскому хорошо». Потому что ни в какой другой стране мира Гофмана не приняли так радушно, как у нас. К сожалению, произошло это только в 1822 году, в том самом году, когда Гофман ушёл из жизни. Но обожание дошло до такой степени, что мы были готовы присвоить этого писателя себе. Во всяком случае, критик Василий Боткин, старший брат знаменитого врача Сергея Боткина, писал: «Гофман уехал в Россию… Мало ли штук делал он в жизнь свою; чем он не был: и юристом, и декоратором, и журналистом, и стенным живописцем. Отчего же не быть ему русским литератором? Да и что было делать ему в Германии?»
Разумеется, Боткин так шутил. Но в каждой шутке, как известно, есть доля правды. В случае России и Гофмана эта доля очень велика. Русские искренне недоумевали — как это можно добровольно расстаться с таким гением, как Гофман? Критик Виссарион Белинский прямо бросал Европе упрёк: «Гофман — великое имя. Я никак не понимаю, отчего доселе Европа не ставит Гофмана рядом с Шекспиром и Гёте: это писатели одинаковой силы и одного разряда». Он же советует русским родителям обратить особое внимание на сказки Гофмана: «Чтобы не было ни одного грамотного дитяти, который не мог бы их пересказать почти слово в слово!»
В общем, если не всего Гофмана, то как минимум одно его произведение Россия действительно присвоила себе. С полным на то правом, поскольку Европа от него воротила нос. А у нас сказку Гофмана «Щелкунчик и Мышиный король» переводили в течение всего XIX столетия. Переводили по-разному. Иногда имя главного героя отдавало явной клоунадой: «Кукла господин Щелкушка». Иногда напоминало позывной полевого командира: «Щелкун Орехов». На место всё поставил Пётр Ильич Чайковский — его балет назывался вполне канонически — «Щелкунчиком». Думаю, нет смысла напоминать, какой праздник у нас считается главным. И какая именно музыка создаёт стопроцентно новогоднее настроение. Конечно, это «Щелкунчик» Чайковского, созданный по мотивам произведения «калининградского сказочника» Гофмана.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
Скачи, Пан Грабовский! Как в Крыму сын писателя Достоевского завел конюшню 
Дописать за Джейн Остин. Племяннице удалось закончить незавершённый роман 
По лезвию ножа. Как Юлиан Семёнов создал образ советского разведчика 
Бедный, невысокий, замкнутый. Почему Гиляровского не любили женщины? 
Был фашистом, придумал Чиполлино. Как Джанни Родари дружил с СССР 
