Ровно 100 лет назад, 24 декабря 1925 года, будущий комедиограф отечественного кино, режиссёр «Весёлых ребят» и «Цирка» Григорий Александров соскочил с заглохшего мотоцикла перед Историческим музеем. И бегом помчался к Большому театру.
В руках помощника режиссёра Сергея Эйзенштейна было то, без чего синематограф долго ещё воспринимался бы как низкопробная балаганная потеха — последняя часть фильма, который сделал кино настоящим искусством. Фильм назывался «Броненосец „Потемкин“».
Вообще-то этот фильм изначально имел преимущественно служебное назначение и предназначался для государственных мероприятий, связанных с юбилеем первой русской революции. Во всяком случае, так решило совещание при Комиссии Президиума ЦИК СССР: «Центральным спектаклем, посвященным событиям 1905 года, в двух больших театрах Ленинграда и Москвы должна быть большая фильма, показанная в особых рамках, с ораторским выступлением, музыкальными и драматическими сопровождениями, по специально написанному тексту, с тем, чтобы это торжественно отмечало 20-летнюю годовщину революции 1905 года».
О том, что чувствовал Александров, подбегая к Большому театру, можно было бы гадать. Но мы не будем, поскольку Григорий Васильевич довольно подробно описал свои чувства и мысли в воспоминаниях. Вкратце же выйдет следующее. С одной стороны, представители «высокого искусства» крайне недовольны, что какая-то шпана, связанная с балаганными «движущимися картинками», средоточием безвкусицы и чуть ли не порнографии, пролезла в Большой театр, то есть в святая святых. С другой стороны, представители мира кино утверждают, что картина обречена на провал. Потому что в ней нет того, что «нужно зрителю». А зрителю, по их мнению, нужно, чтобы в фильме обязательно были любовная линия, красивая женщина в одной из главных ролей, внятный сюжет и экзотические пейзажи пополам с роскошными интерьерами. Всё остальное — «неформат» и пустая трата денег на съёмку какой-то ерунды.
А с третьей стороны, есть госзаказ, который выполнен не целиком. И это ещё мягко говоря, потому что, если честно, то он просто завален. Предполагалось, что «большая фильма» должна отобразить пусть не все, но хотя бы ключевые события первой русской революции — и Кровавое воскресенье 9 января 1905 года, и Восстание на крейсере «Очаков», и Декабрьское восстание в Москве… Собственно, к последнему событию и приурочили показ «большой фильмы». А в ней — никакой Москвы и баррикад на Красной Пресне. Только море, мятежный броненосец и Одесса. Да и то делалось в крайней спешке, к тому же, что называется, на коленке. В противном случае не было бы никакой пробежки Александрова от Исторического музея к Большому театру. Зачем суетиться, если все плёнки с частями картины собраны по коробкам, пронумерованы и ждут своего часа около кинопроектора?
Но в том-то всё и дело, что к ответственной премьере ничего толком не было готово. Буквально за полчаса до того, как мотоцикл предательски заглох, Александров едва успел закончить монтаж финала ленты. И теперь бежал, думая, что бежит к провалу.
Однако вышло наоборот: «Когда я взбегал по лестницам к кинобудке, меня поразил гром аплодисментов, доносившийся из зала. Но успех превратился в подлинный триумф, когда на экране появился поднимающийся на мачту «Потёмкина» красный революционный флаг. Да, это был действительно красный флаг в черно-белой картине — мы раскрасили его красными чернилами. Зал поднялся, и зрители устроили овацию нашему фильму…»
Немного погодя картине будет рукоплескать весь мир. И овации не стихают до сих пор. «Броненосец „Потемкин“» сломал все устои кинематографа и взамен установил свои законы. Фильм Сергея Эйзенштейна стал не просто классикой, а вечным образцом для подражания. Именно Сергей Михайлович показал, что за счёт монтажа и драматургии можно затащить в свой фильм любого зрителя. Подчеркнём — любого, даже настроенного предвзято и враждебно. Лион Фейхтвангер в своём романе «Успех», основанном на реальных событиях, что происходили в Германии, описал воздействие фильма Эйзенштейна. В романе фигурирует некий министр Кленк, прототипом которого являлся вполне реальный баварский политик Кристиан Рот. Сначала этот Кленк снисходительно соглашается взглянуть на советскую новинку: «Он читал: фильм без вымысла, без женщин, без сюжета; занимательность заменена тенденцией. Посмотреть такую штуку, раз уж попал в Берлин, конечно, следует, но на удочку киноспекулянтов, раздувающих эту сенсацию, он не попадётся». Но проходит немного времени, и что? А вот: «Кленк чувствует себя заинтересованным этими бесхитростными людьми и событиями…» Дальше — больше: «Это утонченная агитация. Безобразие! Разумеется, этот гнусный фильм надо запретить. И все же Кленк как-то не может стать на сторону офицеров — он на стороне матросов».
А ведь прототип этого Кленка принимал деятельное участие в становлении нацистской партии. Казалось бы — как может такой человек сочувствовать бунтарям и большевикам? Но на поверку выходит, что сила искусства ломает всё. Один из преемников Кристиана Рота, небезызвестный Йозеф Геббельс, подтверждал магнетическое влияние фильма Эйзенштейна: «Тот, кто не твёрд в своих убеждениях, после его просмотра, пожалуй, даже мог бы стать большевиком».
Словом, Сергей Михайлович блистательно подтвердил известную фразу, которую придумал Анатолий Луначарский, убеждавший всех в том, что так ему говорил Ленин. Кстати, статья Луначарского «Беседы с Лениным о кино» вышла очень вовремя — за несколько месяцев до премьеры шедевра Эйзенштейна. Анатолий Васильевич утверждал там, что Ильич обратился к нему так: «Вы у нас слывёте покровителем искусств, так вы должны твердо запомнить, что из всех искусств для нас важнейшим является кино».
«Броненосец „Потемкин“» стал лучшим подтверждением этого тезиса. Но не только. О том, как картина повлияла на режиссёров всего мира, и влияет до сих пор, написаны сотни статей и даже монографий. Но ведь и на то, что называют забавным словом «околокино», влияние было оказано не меньшее. В частности, именно фильм Эйзенштейна стоит у истоков занимательной дисциплины — поиска и демонстрации киноляпов. Так, в газете «Кино», где «Броненосец „Потемкин“» активно обсуждали после начала широкого проката, состоявшегося в январе 1926 года, некто Шмидтов из Москвы сокрушался: «В кадре, когда в порту лежит убитый Вакуленчук, виднеется судно «Пестель», чего не могло быть в 1905 году…» Да, не могло. Более того — в реальности события на восставшем броненосце развивались не совсем так, а, скорее, даже совсем не так, как в кино. Но иногда правда искусства всё-таки важнее, чем правда жизни.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
