15540

«Двое на телеге». Первый рассказ Василия Шукшина

Василий Шукшин. 1970 год.
Василий Шукшин. 1970 год. РИА Новости

85 лет исполнилось бы сегодня писателю, сценаристу, актёру и режиссёру Василию Шукшину. Он родился в селе Сростки Бийского района Алтайского края, где с 1976 года в июле проходит фестиваль «Шукшинские дни», в крестьянской семье и рано потерял отца — Макар Шукшин был арестован и расстрелян в 1933 году. Окончив семь классов сельской школы, Шукшин поступил в Бийский автомобильный техникум, который вскоре бросил и уехал на заработки сначала в Калугу, а потом во Владимир. Во время службы матросом и радистом на флоте он впервые начал писать рассказы, зачитывая их вслух сослуживцам. Из-за язвы желудка, мучавшей Шукшина всю жизнь, он вернулся в родное село Сростки раньше положенного срока, окончил наконец школу и даже успел поработать там учителем русского языка и литературы, совмещая преподавательскую деятельность с должностью директора.

В Москву Василий Макарович уехал в 1954 году — поступать во ВГИК на сценарный факультет, однако передумал и выбрал в итоге режиссёрский, отучившись 5 лет на курсе Михаила Ромма. И режиссёрская, и актёрская карьеры Василия Шукшина складывались одинаково успешно. Ещё во время учёбы во ВГИКе он дебютировал в эпизодической роли в «Тихом Доне» Герасимова и снялся в главной у Марлена Хуциева в «Двух Фёдорах». Всего за свою жизнь Шукшин, скоропостижно скончавшийся в 45 лет на съёмках фильма Сергея Бондарчука «Они сражались за родину», сыграл около трёх десятков ролей и снял шесть (включая дипломную работу) фильмов в качестве режиссёра. Сценарии ко всем своим картинам Шукшин писал сам — первым стал фильм «Живёт такой парень», в котором, как и в дипломной работе, начинающий режиссёр снял своего друга по ВГИКу, актёра Леонида Куравлёва.

Не переставал Василий Макарович писать и рассказы — несколько десятков историй, посвящённых деревне и простым её обитателям, среди которых он вырос. Он пишет простым и певучим языком и показывает героев обычными людьми, не идеализируя ни сельский быт, ни людей, но по-своему воспевая и самобытность русского человека, и ту самую загадочную русскую душу. Помимо подробных описаний и внимания к бытовым деталям, задаётся автор и нравственными, философскими вопросами — за внешней простотой жизни его героев скрываются переживания людей глубоких и мудрых, наблюдение за которыми интересует автора прежде всего.

«Человеческие дела должны быть в центре внимания рассказа. Это не роман — места мало, времени мало, читают на ходу. Кроме того, дела человеческие за столом не выдумаешь. А уж когда они попадают наконец на стол в качестве материала, тут мало, наверно, укрепиться мужеством и изгонять всё, что отвлекало бы внимание читателя от их сущности. Дела же человеческие, когда они не выдуманы, вечно в движении, в неуловимом вечном обновлении. И, стало быть, тот рассказ хорош, который чудом сохранил это движение, не умертвил жизни, а как бы «пересадил» её, не повредив, в наше читательское сознание», — писал сам Шукшин в статье «Как я понимаю рассказ», опубликованной в сборнике «Нравственность есть правда».

Попробовать опубликовать свои рассказы, которых ко времени поступления во ВГИК у Шукшина накопилось немало, ему посоветовал учитель Ромм. Так Василий Макарович начал рассылать рукописи по редакциям — первым напечатанным произведением Шукшина стал рассказ «Двое на телеге», появившийся в журнале «Смена» в 1958 году. Старик-кучер и девушка-фельдшер едут на телеге за лекарствами в дальнюю деревню. Надвигается гроза, возница хочет заночевать у знакомого пасечника, но спутница торопит его — её дело ждать не может — и, глядя на ненастье за окном, почти плачет от обиды. Особого успеха у читателей этот камерный, почти бессобытийный рассказ не имел. Критически относившийся к собственному творчеству Шукшин не только не включил рассказ ни в один из сборников, вышедших при его жизни, но и на три долгих года отказался от каких-либо публикаций. В честь 85-летия автора АиФ.ru публикует дебютный рассказ Василия Шукшина «Двое на телеге» целиком.

***

Дождь, дождь, дождь… Мелкий, назойливый, с лёгким шумом сеял день и ночь. Избы, дома, деревья — всё намокло. Сквозь ровный шорох дождя слышалось только, как всплёскивала, журчала и булькала вода. Порой проглядывало солнышко, освещало падающую сетку дождя и опять закутывалось в лохматые тучи.

…По грязной издавленной дороге двигалась одинокая повозка. Рослая гнедая лошадь устала, глубоко проваливала боками, но время от времени ещё трусила рысью. Двое на телеге вымокли до основания и сидели, понурив головы. Старик-возница часто вытирал рукавом фуфайки волосатое лицо и сердито ворчал:

– Погодка, чёрт тебя надавал… Добрый хозяин собаку из дома не выпустит…

За его спиной, укрывшись лёгким плащом, тряслась на охапке мокрой травы маленькая девушка с большими серыми глазами. Охватив руками колени, она безразлично смотрела на далёкие скирды соломы.

Рано утром эта «сорока», как про себя назвал её сердитый возница, шумно влетела к нему в избу и подала записку: «Семён Захарович, отвези, пожалуйста, нашего фельдшера в Берёзовку. Это до крайности необходимо. А машина у нас на ремонте. Квасов». Захарыч прочитал записку, вышел на крыльцо, постоял под дождиком и, войдя в избу, бросил старухе:

– Собери.

Ехать не хотелось, и, наверно, поэтому бойкая девушка не понравилась Захарычу — он сердито не замечал её. Кроме того, злила хитрость председателя с этим его «пожалуйста». Не будь записки и не будь там этого слова, он ни за что не поехал бы в такую непогодь.

Захарыч долго возился, запрягая Гнедуху, толкал её кулаком и, думая о записке, громко ворчал:
– Становись, пожалуйста, в оглобли, дура окаянная!

Когда выехали со двора, девушка пробовала заговорить с возницей: спрашивала, не болит ли чего-нибудь у него, много ли снега бывает тут зимой… Захарыч отвечал неохотно. Разговор явно не клеился, и девушка, отвернувшись от него, начала негромко петь, но скоро замолчала и задумалась.
Захарыч, суетливо подёргивая вожжи, тихо ругался про себя. Он всю жизнь кого-нибудь ругал. Теперь доставалось председателю и этой «сороке», которой приспичило именно теперь ехать в Берёзовку.

– Ххе-е… жизнь… Когда уж только смерть придёт. Нно-о, журавь!

Они с трудом выехали на гору. Дождь припустил ещё сильнее. Телега качалась, скользила, точно плыла по чёрной жирной реке.

– Ну и погодушка, чтоб тебя черти… — ругался Захарыч и уныло тянул: — Но-о-о, уснула-а-а…

Казалось, этому пути, дождю и ворчанию старика не будет конца. Но вдруг Захарыч беспокойно заёрзал и, полуобернувшись к спутнице, весело прокричал:

– Что, хирургия, небось замёрзла?

– Да, холодно, — призналась она.

– То-то. Сейчас бы чайку горячего, как думаешь?

– А что, скоро Берёзовка?

– Скоро Медоухино, — лукаво ответил старик и, почему-то рассмеявшись, погнал лошадь: — Но-о, ядрёна Матрёна!

Телега свернула с дороги и покатилась под гору, прямо по целине, тарахтя и подпрыгивая. Захарыч молодецки покрикивал, лихо крутил вожжами.

Скоро в логу, среди стройных берёзок, показалась одинокая старая избушка. Над избушкой струился синий дымок, растягиваясь по березняку слоистым голубым туманом. В маленьком окошке светился огонёк. Всё это очень походило на сказку. Откуда-то выкатились два огромных пса, кинулись под ноги лошади.
Захарыч соскочил с телеги, отогнал бичом собак и повёл лошадь во двор.

Девушка с любопытством осматривалась и, когда заметила в сторонке между деревьями ряды ульев, догадалась, что это пасека.

– Бежи отогревайся! — крикнул Захарыч и стал распрягать лошадь.

Прыгнув с телеги, девушка тотчас присела от резкой боли в ногах.

– Что? Отсидела?.. Пройдись маленько, они отойдут, — посоветовал Захарыч.

Он бросил Гнедухе охапку травы и первый потрусил в избушку, отряхивая на ходу мокрую шапку. В избушке пахло мёдом. Перед камельком стоял на коленях белоголовый старик в чёрной сатиновой рубахе и подбрасывал дрова. В камельке весело гудело и потрескивало. На полу затейливо трепетали пятна света. В переднем углу мигала семилинейная лампа. В избушке было так тепло и уютно, что девушке даже подумалось: не задремала ли она, сидя в телеге, не снится ли ей всё это? Хозяин поднялся навстречу нежданным гостям — он оказался очень высоким и слегка сутулился, — отряхнул колени и, прищурив глаза, сказал глуховато:

– Доброго здоровья, люди добрые.

– Там добрые или нет — не знаю, — ответил Захарыч, пожимая руку старому знакомому, — а вот промокли мы изрядно.

Хозяин помог девушке раздеться, подбросил ещё в камелёк. Он двигался по избушке не торопясь, делал всё спокойно и уверенно.

Захарыч, устроившись у камелька, блаженно кряхтел и приговаривал:

– Ну и благодать же у тебя, Семён. Прямо рай. И чего я пасечником не сделался — ума не приложу.

– По какому же делу едете? — спросил хозяин, поглядывая на девушку.

– А вон с доктором в Берёзовку едем, — объяснил Захарыч. — Ну, помочил он нас… Хоть выжимай, язви его совсем…

– Доктор, значит, будете? — спросил пасечник.

– Фельдшер, — поправила девушка.

– А-а… Смотри-ка, молодая какая, а уже… Ну, согревайся, согревайся. А мы тем делом сообразим чего-нибудь.

Девушке было так хорошо, что она невольно подумала: «Всё-таки правильно, что я сюда поехала. Вот где действительно… жизнь». Ей захотелось сказать старикам что-нибудь приятное.

– Дедушка, а вы весь год здесь живёте? — спросила она первое, что пришло в голову.

– Весь год, дочка.

– Не скучаете?

– Хе!.. Какая нам теперь скука. Мы своё спели.

– Ты тут, наверно, всю жизнь насквозь продумал, один-то? Тебе бы сейчас учителем работать, — заметил Захарыч.

Пасечник достал из-под пола берестовый туесок с медовухой и налил всем по кружке. Захарыч даже слюну глотнул, однако кружку принял не торопясь, с достоинством. Девушка застыдилась, стала отказываться, но оба старика настойчиво уговаривали, разъясняя, что «с устатку и с холода это — первейшее дело».

Она выпила полкружки. Вскипел чайник. Сели пить чай с мёдом. Девушка раскраснелась, в голове
у неё приятно зашумело, и на душе стало легко, как в праздник. Старики вспоминали каких-то кумовьёв. Пасечник раза два покосился на улыбающуюся девушку и показал на неё глазами Захарычу.

– Тебя, дочка, как звать-то? — спросил он.

– Наташей.

Захарыч отечески похлопал Наташу по плечу и сказал:

– Ведь она, слушай, ни разу не пожаловалась даже, что холодно, мол, дедушка. От другой бы слёз не обобрался.

– А вон у ней, видишь, — указал пасечник на комсомольский значок и добавил: — Они молодцы!

Наташе вдруг захотелось рассказать что-нибудь особенное о себе.

– Вы вот, дедушка, ругались давеча, а ведь это я сама попросилась ехать в Берёзовку.

– Да ну? — изумился Захарыч. — И охота тебе?

– Нужно — значит, охота, — задорно ответила Наташа и покраснела. — Лекарство одно в нашей аптеке кончилось, а оно очень необходимо.

– Хэх ты!.. — Захарыч крутнул головой и решительно заявил: — Только сегодня мы уж никуда не поедем.

Наташа перестала улыбаться. Старики снова принялись за свой разговор. За окном было уже темно. Ветер горстями сыпал в стекло дождь, тоскливо скрипела ставня. Девушка встала из-за стола и присела у печки. Ей вспомнился врач — толстый, угрюмый человек. Провожая её, он говорил: «Смотрите, Зиновьева… Погода-то больно того. Простудитесь ещё. Может, нам кого-нибудь другого послать?» Наташа представила, как доктор, узнав, что она пережидала непогоду на пасеке, посмотрит на неё и подумает: «Я ведь и не ожидал от тебя ничего такого. Молоды вы и слабоваты. Это извинительно», — а вслух, наверное, скажет: «Ничего, ничего, Зиновьева». Вспомнилось также, как пасечник посмотрел на её комсомольский значок… Она резко поднялась и сказала:

– Дедушка, мы всё-таки поедем сегодня, — и стала одеваться.

Захарыч обернулся и вопросительно уставился на неё.

– В Берёзовку за лекарством поедем, — упрямо повторила она. — Вы понимаете, товарищи, мы просто… мы не имеем права сидеть и ждать!.. Там больные люди. Им нужна помощь!..

Старики изумлённо смотрели на неё, а девушка, ничего не замечая, продолжала убеждать их. Пальцы её рук сжались в тугие, острые кулачки. Она стояла перед ними маленькая, счастливая и с необыкновенной любовью и смущением призывала больших, взрослых людей понять, что главное — это не жалеть себя!..

Старики всё так же, с удивлением смотрели на неё и, кажется, ждали ещё чего-то. Счастливый блеск в глазах девушки постепенно сменился выражением горькой обиды: они совсем не поняли её! И старики показались ей вдруг не такими уж умными и хорошими. Наташа выбежала из избушки, прислонилась к
косяку и заплакала… Было уже темно. По крыше уныло шуршал дождь. На крыльцо с карниза дробно шлёпались капли. Перед окном избушки лежал жёлтый квадрат света. Жирная грязь блестела в этом квадрате, как масло. В углу двора, невидимая, фыркала и хрустела травой лошадь. Наташа не заметила, как
на улицу вышел хозяин.

– Где ты, дочка? — негромко позвал он.

– Здесь.

– Ну-ка пошли в избу, — пасечник взял её за руку и повёл за собой.

Наташа покорно шла, вытирая на ходу слёзы. Когда они появились в избушке, Захарыч суетливо копошился в тёмном углу, отыскивая что-то.

– Эка ты! Шапку куда-то забросил, язви её, — ворчал он.

А пасечник, подкладывая в печку, тоже несколько смущённо говорил:

– На нас не надо обижаться, дочка. Нам лучше разъяснить лишний раз… А это ты хорошо делаешь, что о людях заботишься так. Молодец.

Наконец Захарыч нашёл шапку. На Наташу вместо пальто надели большой полушубок и брезентовый плащ. Она стояла посреди избы неуклюжая и смешная, поглядывая из-под башлыка мокрыми весёлыми глазами и шмыгая носом. А вокруг неё хлопотали виноватые старики, соображая, что бы ещё надеть на неё… Через некоторое время телега снова мягко катилась по дороге, и на ней снова тряслись два человека. По-прежнему ровно шумел дождь; обочь дороги, в канавках, тихонько булькало и хлюпало.

Отрывок из первого рассказа Василия Шукшина «Двое на телеге»

Оставить комментарий (0)

Самое интересное в соцсетях

Топ 5 читаемых



Самое интересное в регионах