170 лет назад, 2 марта 1855 года, один человек, умирая, говорил своему сыну: «Сдаю мою команду, к сожалению, не в том порядке, как желал, оставляя много хлопот и забот». Звали этого человека Николаем Павловичем. Род занятий...
А вот тут серьёзно расходятся призвание и реальность. Судя по всему, Николай Павлович сильно тяготился тем, что ему пришлось своему призванию изменить. Было же оно таким: «Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по сей части оказывал я особенные, и тогда я получил охоту служить по инженерной части...»
Это воспоминание о юных годах взято из труда Николая Павловича, который называется просто и со вкусом: «Моё самодержавное правление». Да-да, наш военный инженер по призванию был вынужден смириться с ролью Николая I, Императора Всероссийского, к которой его не готовили, и от которой он из всех сил пытался отвертеться.
До срыва резьбы
Другое дело, что когда этот номер не прошёл, он, пусть нехотя, но всё-таки принял правила игры вместе с императорской короной. Так что призвание и реальный род занятий у Николая расходились и впрямь критично. Зато слова с делом — крайне редко. Да что там «редко» — почти никогда. Даже в тех случаях, когда может показаться — ну вот тут Его Величество точно лукавит, или что-то недоговаривает.
Взять хотя бы его напутствие сыну перед смертью. Слова о «команде не в том порядке» были не единственными, с которыми он обратился к наследнику. Главным император почитал следующее: «Я не доживу до осуществления своей мечты; твоим делом будет ее закончить...»
Имелась в виду мечта об отмене крепостного права. Может показаться, что всё это ерунда и желание выставить себя лучше, чем есть — нам же известно, что Николай был убеждённым крепостником, противником свободы, да и вообще закрутил в стране гайки так, что люди боялись шелохнуться.
Закрутил, это верно. Но в том-то и фокус, что, закручивая гайки одним, он предполагал дать свободу другим.
До Николая всё было просто. Есть крепостное право. Пережиток прошлого. Штука, серьёзно мешающая экономическому развитию страны. Во второй половине XVIII столетия каждый монарх, вступая на престол, считал, что ему по силам справиться с этой заразой. И каждый отступал. Повод к отступлению был разным, а причина одна — опорой императора, становым хребтом государственного аппарата, было дворянство. То есть владельцы крепостных крестьян.
В шахматах это называется «вилка». Хочешь облегчить положение крепостных? Давай! Но тем самым ты затронешь интересы дворян. А за ними не заржавеет — они и сами могут «потрогать» государя. Как это произошло с Павлом I, который сделал ряд реальных шагов к отмене крепостного права и поплатился жизнью.
Стало быть, надо придумать другой ход. И Николай I его придумал. 14 декабря 1825 года на Сенатской площади ему было очень хорошо показано, что делать ставку на дворянство рискованно — в этот раз они решили «потрогать» не столько государя, сколько весь государственный строй. И Николай решил сделать ставку на чиновничество, обрядив в чиновничьи мундиры всех, кого было можно, и создав совершенную в своём роде вертикаль власти. А потом принялся закручивать гайки — ровно до тех пор, пока весь этот аппарат не стал повиноваться государю слепо и не раздумывая. А государь, в свою очередь, теперь мог отдавать любые, даже «неправильные» приказы. И не просто отдавать, а знать, что вышколенный чиновник возьмёт под козырёк и кинется исполнять. Именно такой аппарат и достался Александру II. Он, как известно, отменил крепостное право и заслужил прозвище «Освободитель». Хотя по чести должен был бы разделить эту славу с отцом — хотя бы наполовину.
«Наша сила и спасение»
И всё же тоска по призванию прорывалась у Николая довольно-таки часто — он к месту и не к месту любил щеголять фразой: «Мы, инженеры». Временами это даже приобретало какой-то странный характер — там, где прирождённый монарх должен был бы проявить государственный взгляд на вещи, Николай давал волю своей военно-корпоративной солидарности. Об этом писал, причём не без удовольствия, его внук, Великий князь Александр Михайлович, когда объяснял, почему желал победы Красной Армии в войне с Польшей в 1919-1921 годах: «Не важно, что я был великий князь. Я был русский офицер, давший клятву защищать Отечество от его врагов. Я был внуком человека, который грозил распахать улицы Варшавы, если поляки ещё раз посмеют нарушить единство его империи. Неожиданно на ум пришла фраза того же самого моего предка семидесятидвухлетней давности. Прямо на донесении о „возмутительных действиях“ бывшего русского офицера артиллерии, анархиста Михаила Бакунина, который в Саксонии повёл толпы немецких революционеров на штурм крепости, император Николай I написал аршинными буквами: „Ура нашим артиллеристам!“»
Если кто-то заметил, что дело тут не столько в солидарности артиллеристов, сколько в солидарности «наших», то это абсолютно верно. Выше всего прочего, выше любой другой солидарности, Николай I ставил солидарность российскую. О чём писал сыну, отправлявшемуся в Европу: «Ты покажешься в свет чужеземный... Многое тебя прельстит, но при ближайшем рассмотрении ты убедишься, что не всё заслуживает подражания; и что многое, достойное уважения там, к нам приложено быть не может. Мы должны всегда сохранить нашу национальность, наш отпечаток, и горе нам, ежели от него отстанем; в нём наша сила, наше спасение...»
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
