Сто лет тому назад в здании на Лубянке, где располагались советские спецслужбы, произошло чрезвычайное происшествие: из жизни ушел человек, чье имя гремело в первой четверти XX века на просторах России, а также далеко за ее пределами. В какой-то момент на Западе его даже стали считать фигурой, способной сокрушить большевизм.
«Уже ни во что не верил»
Из советской историографии имя погибшего 7 мая 1925 года тоже не исчезло. Вот только представлять его стали как матерого реакционера, чуть ли не планировавшего восстановить монархию в России. В действительности это было совершенно не так.
Человек этот был знаком с людьми очень разных взглядов — с генералом Лавром Корниловым, поэтессой Зинаидой Гиппиус, будущим советским наркомом просвещения Анатолием Луначарским. И почти все они признавали его фигурой крайне неординарной.
Илья Эренбург, в годы Великой Отечественной войны ставший одним из главных рупоров антифашистской пропаганды, встречался с этим человеком в 1916 году в Париже, и описал его так: «Никогда прежде я не встречал такого непонятного и пугающего человека. Лицо его поражало своими монгольскими скулами и глазами, то грустными, то чрезвычайно жестокими; он часто закрывал их, и веки у него были тяжелыми... В реальности Савинков уже ни во что не верил».
Либерал меняет кожу
Уроженец Харькова Борис Савинков рос в семье либеральных взглядов. Его отец, Виктор Михайлович, сделал неплохую карьеру в военных судебных органах, но лишился всего из-за «крамольных разговоров». Итогом этого падения стали психическое расстройство и смерть в клинике.
Старший брат Бориса, Александр, примкнул к революционному движению, за что был осужден к ссылке в Сибирь, которую не пережил.
Борис свой непокорный дух демонстрировал уже в гимназии, а затем — в стенах юридического факультета Петербургского университета, откуда был отчислен за участие в беспорядках.
В 1901 году Савинков был пропагандистом в петербургском отделении «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» — организации, основателем которой был Владимир Ленин. Правда, к моменту появления в ней Савинкова в организации уже практически не осталось ленинских единомышленников.
До своей первой ссылки Борис знал только, что ему близки левые идеи, однако в оттенках не разобрался. Дискуссии с другими политическими ссыльными привели его к мысли, что эффективные только акции прямого действия. Сбежавший за границу Савинков примкнул к партии социалистов-революционеров (эсеров).
«Боевая организация» с «двойным дном»
Эсеры в левом революционном движении России были главными проповедниками террора. Савинков охотно влился в их «Боевую организацию», став участником целой серии резонансных убийств и покушений, в том числе министра внутренних дел Плеве, генерал-губернатора Москвы великого князя Сергея Александровича, священника Георгия Гапона.
Однако глава «Боевой организации» Евно Азеф был секретным агентом Охранного отделения, вследствие чего вся история эсеровского террора предстает в крайне неоднозначном свете. По сути, спецслужбы империи использовали террористов, в том числе в ходе борьбы элит.
Савинков был убежден, что их террор исключительно идейный, до последнего отказывался признавать «двойное дно» Азефа, и пережил тяжелейшее разочарование, когда факты стали очевидны.
В тот период, когда его встретил Илья Эренбург, Савинков во Франции занимался писательским трудом, а также выступал в качестве журналиста, создавая материалы о событиях на фронтах Первой мировой войны.
Товарищ министра
Февральская революция 1917 года все перевернула. Идейный террорист получил возможность вернуться в Россию, где сначала был назначен комиссаром Временного правительства в 7-й армии, а в июне — комиссаром Юго-Западного фронта.
Затем Керенский сделал Савинкова товарищем военного министра. И тут внезапно эсер-боевик сошелся с представителями русского генералитета. Савинков ратовал за войну до победного конца и жесткую власть, что было близко и генералу Лавру Корнилову.
Мятеж Корнилова поставил Савинкова в двусмысленное положение. Керенский был убежден, что он являлся частью военного заговора, хотя сам Савинков это отрицал. Так или иначе, но он счел необходимым уйти в отставку.
Октябрьскую революцию Савинков воспринял как личный вызов. Он считал необходимым свергнуть большевиков любой ценой, и для этого готов был кооперироваться с кем угодно.
С кем угодно против большевиков
Все с тем же Корниловым, а также генералом Алексеевым, он создал «Союз защиты Родины и Свободы», который готовил вооруженное выступление.
Московская группа организации Савинкова была разгромлена, но в Ярославле, Рыбинске и Муроме ее членам летом 1918 года удалось поднять мятежи, с трудом подавленные большевиками.
Террорист был представителем Колчака во Франции, сотрудничал с агентом британской разведки Сиднеем Рейли, затем с польскими спецслужбами.
Однако Гражданская война закончилась победой большевиков, а сам Савинков оказался в эмиграции, не имея серьезных инструментов для продолжения борьбы.
Но в Москве продолжали его считать крайне опасным противником. От террора Савинков отказываться и не думал, и эта угроза была существенной для Советской России.
В сетях «Синдиката»
Глава советских спецслужб Феликс Дзержинский решил сыграть на амбициях Савинкова, который в эмиграции попал в изоляцию. Ему представили информацию о некоей подпольной антисоветской организации, которая ищет связи за границей. Террорист клюнул на эту удочку.
Операция под кодовым названием «Синдикат-2» завершилась тем, что Савинкова уговорили приехать в СССР на встречу с «подпольщиками», где он был арестован.
В Москве прошел открытый суд над террористом. Сам он на нем заявил: «Я, Борис Савинков, бывший член боевой организации ПСР, друг и товарищ Егора Сазонова и Ивана Каляева, участник убийства Плеве и вел. кн. Сергея Александровича, участник многих других терр. актов, человек, всю жизнь работавший только для народа и во имя его, обвиняюсь ныне рабоче-крестьянской властью в том, что шел против русских рабочих и крестьян с оружием в руках. Я не преступник, я военнопленный. Я вел войну, и я побежден. Я имею мужество открыто это сказать, я имею мужество открыто сказать, что моя упорная, длительная, не на живот, а на смерть, всеми доступными мне средствами борьба не дала результатов. Раз это так, значит, русский народ был не с нами, а с РКП. И говорю еще раз: плох или хорош русский народ, заблуждается он или нет, я, русский, подчиняюсь ему. Судите меня, как хотите».
29 августа 1924 года Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его к высшей мере наказания — расстрелу. Однако Президиум ЦИК заменил казнь на 10 лет лишения свободы.
Суд над Савинковым и его откровения сильно ударили по эмигрантским кругам, вынашивавшим планы реванша. Хотя там, естественно, полагали, что свои заявления эсер делал под пытками.
Последний акт
Но на самом деле заключенный содержался практически в элитных условиях — на стенах его камеры висели ковры, была предоставлена хорошая мебель, он встречался с близкой ему женщиной. Помимо всего прочего, Савинкову разрешили писать воспоминания.
Вскоре он написал обращение к Дзержинскому, в котором просил или привлечь к работе в советских органах, или расстрелять.
Ощущение отсутствия перспектив, каких-либо надежд угнетало его сильнее нахождения под стражей.
После смерти Савинкова стали тиражировать версию о том, что от него решили избавиться чекисты. Вот только совершенно неясно, зачем нужно было всё так усложнять — на эсере был не десяток смертных приговоров.
И тут вспоминаются судьбы отца и старшего брата знаменитого террориста, которых сломало крушение надежд.
В последние дни Борис Савинков был спокоен, хладнокровен и не доставлял чекистам никаких хлопот. Что-что, а усыплять чужую бдительность он умел всегда.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
