3961

Манифест о незыблемости самодержавия. Как посеять раздор и расколоть Россию

Портрет Александра III, Николай Дмитриев-Оренбургский.
Портрет Александра III, Николай Дмитриев-Оренбургский. Commons.wikimedia.org

140 лет назад, 11 мая 1881 года, был подписан документ, имеющий длинный и пышный заголовок: «О призыве всех верных подданных к служению верою и правдою Его Императорскому Величеству и Государству, к искоренению гнусной крамолы, к утверждению веры и нравственности, доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии учреждений России».

Этим высочайшим манифестом сопровождалось недавнее восшествие на престол нового императора: Александра III. Составлял его обер-прокурор Святейшего синода Константин Победоносцев. Некоторые современники называли его «виртуозом русского слова» и «непревзойдённым стилистом». Однако, судя по Манифесту 11 мая, эти отзывы даны людьми льстивыми и предвзятыми. Дело в том, что манифест адресовался всем подданным. Грамотные могли его прочитать сами. Для неграмотных, а таковых было подавляющее большинство, его зачитывали вслух во всех храмах страны. Победоносцев не мог этого не знать. И всё-таки допустил непростительную для «виртуоза русского слова» оплошность, вложив в уста государя следующее: «А на Нас возложить Священный долг самодержавного правления». При восприятии на слух первые три слова складывались в смешной и нелепый «ананас». Это моментально сделало манифест мишенью острот, которые не прекращаются и по сей день.

У нынешних поклонников Александра III, а таковых хватает, подобные остроты вызывают бурю протеста. Потому что нельзя же смеяться над программным документом, который, по их мнению, «спас Россию от революции, пусть на краткий период, но спас».

Действительно, этот документ называют ещё «Манифестом о незыблемости самодержавия». Упомянутая в заголовке «гнусная крамола», которую призывают «искоренять», получает своё объяснение в пятом параграфе манифеста: «Глас Божий повелевает Нам стать бодро на дело Правления в уповании на Божественный Промысел, с верою в силу и истину самодержавной власти, которую Мы призваны утверждать и охранять для блага народного от всяких на неё поползновений».

Словом, отныне самодержавие должно почитаться как главная ценность государства. А самым опасным «поползновением», соответственно, считаются попытки это самодержавие ограничить.

По мнению традиционалистов, такой шаг был логичным, поскольку результатом последовательного претворения в жизнь основных пунктов манифеста стал невиданный взлёт России во всех сферах, начиная с искусств и заканчивая новым витком индустриализации.

На самом деле в манифесте не говорится ни об искусствах, ни о науках, ни о промышленности, ни о перевооружении армии и флота. Говорится в нём только о намерении закручивать гайки. Насколько подобное закручивание может способствовать успехам — вопрос спорный. Однако в плане консолидации общества этот манифест скорее навредил, чем помог.

Дело в том, что он явно противоречил реальным шагам царя и его новых министров. Официально деяния предыдущего императора провозглашались безусловным благом: «Совершил Он величайшее дело своего царствования — освобождение крепостных крестьян, успев привлечь к содействию в том и дворян-владельцев, всегда послушных гласу добра и чести; утвердил в царстве суд и подданных Своих, коих всех без различия соделал навсегда свободными, призвал к распоряжению делами местнаго управления и общественнаго хозяйства. Да будет память Его благословенна вовеки!»

А в реальности все реформы Александра II объявлялись чуть ли не чужебесием, то есть низкопоклонством перед всем иностранным. Вот что писал о них публицист Михаил Катков, один из виднейших идеологов нового курса власти: «Реформы предыдущего царствования не все должным образом и с достаточной зрелостью продуманы, а во многом сфабрикованы по чужим лекалам, и потому не имеют почвы и лишены смысла в России».

Обычно этот новый курс трактуется как пересмотр реформ Александра II. Однако пересмотру подверглись не только «слишком либеральные шаги» царя-освободителя. Впервые за всю историю Российской империи был поставлен под сомнение авторитет самого результативного, самого славного и самого почитаемого монарха: Петра Великого.

По сути, его реформы тоже можно провести по разряду «сфабрикованных по чужим лекалам». И не только можно, так оно и было на самом деле. Разумеется, говорить об этом в открытую, на страницах печати, было нельзя. То есть можно, конечно, но только публицистам. Но Александр III (во всяком случае, официально) ни при каких обстоятельствах не мог декларировать отход от магистрального курса развития, заданного Петром Великим.

А вот неофициально, без громких скандальных заявлений — пожалуйста, почему бы и нет. То, что Александр III видит свой идеал царя в монархах допетровской эпохи, секретом ни для кого не было. Это проявилось прежде всего в смене стиля. Царь отпустил бороду лопатой, оделся в русский кафтан с шароварами и высокие сапоги. В том же стиле была одета и русская армия. Стремительно возникла мода на всё русское, допетровское. Москва украсилась зданиями в неорусском стиле: Верхние торговые ряды, будущий ГУМ, Императорский исторический музей, будущий ГИМ, здание Московской городской думы... Да и в плане позиционирования России на международной арене образцом для подражания было выбрано Московское царство. Вот что писал об этом сам император в годовщину коронации своей супруге: «Этот священный день доказал всей изумленной и испорченной нравственно Европе, что Россия — та же самая святая, православная Россия, каковой она была и при Царях Московских и каковой, дай Бог, ей остаться вечно!»

Однако, сказав «а», нужно говорить и «б». Дело в том, что система государственного управления, созданная Царями Московскими, включала в себя чрезвычайно важный элемент: Земские соборы. То есть сословно-представительское учреждение. Не парламент, конечно, но всё-таки. Грубо говоря, те самые Цари Московские, о которых с таким трепетом и благоговением говорил император, считали своим долгом любые важные решения сопровождать собранием представителей всех слоёв населения. Лишь с того момента, как «приговорит вся Земля», те или иные решения принимали силу закона.

Очень многие единомышленники Александра III возлагали на его логику большие надежды. Действительно, коль скоро мы плавно поворачиваем к допетровским временам, то можно предполагать, что поворот осуществится в полной мере. И какой-никакой сословно-представительный орган будет создан. В 1882 г. министр внутренних дел Николай Игнатьев представил императору проект созыва Земского собора из примерно 4 тысяч выборных, в том числе 2 тысяч крестьян. Они должны были выслушать и передать избирателям речь государя и, разделившись на 30 «столов», обсудить реформу местного самоуправления. Только и всего.

Но даже такой куцый, можно сказать, кастрированный вариант представительского учреждения вызвал у государя гнев: «Я слишком глубоко убежден в безобразии представительного начала, чтобы когда-либо допустить его в России... Игнатьев совершенно сбился с пути и не знает, как идти и куда идти, так продолжаться не может. Оставаться ему министром трудно и нежелательно».

Игнатьева моментально отправили в отставку, идею Земского собора похоронили. Совершенно наплевав на то, что устойчивость Русскому царству и самодержавию в «славные времена Царей Московских» придавала именно общность монарха и народа. Манифест о незыблемости самодержавия без этой общности, без Земского собора, превратился в нелепую и злобную «ананасную» прокламацию, посеявшую к тому же серьёзные сомнения в умах.

Оставить комментарий (4)

Топ 5 читаемых



Самое интересное в регионах
Роскачество