В июле 1906 году император Николай II назначил новым главой правительства Петра Аркадьевича Столыпина. Последовавшие за этим пять лет принято считать последним шансом империи на преобразования без великих потрясений.
Перестройка-1906
Близкие отмечали, что Столыпин не был карьеристом в классическом понимании этого слова. Он не стремился ни к посту премьер-министра, ни к полученной ранее должности министра внутренних дел. Однако, приняв полномочия, старался действовать в высшей степени эффективно.
С именем Столыпина связывают успешное подавление первой русской революции, для чего им была применена практика военно-полевых судов, а также начало масштабных экономических реформ, главной из которых стала аграрная.
Фактически премьер-министр, чья карьера губернатора начиналась в западных областях, решил перестроить жизнь русского крестьянства, отойдя от общинного владения к единоличным хозяйствам. В Европе исторический процесс разрушения крестьянской общины произошел на столетия раньше, и Столыпин взялся за аналогичный процесс переустройства в максимально ограниченное время.
Петр Аркадьевич и Никита Сергеевич
Глава правительства оказался фигурой, не имевшей четкой и стабильной опоры в своих начинаниях. Его критиковали и справа, и слева, да и доверие императора никак нельзя считать полным.
Выстрелы в Киеве в сентябре 1911 года, произведенные террористом и одновременно осведомителем охранного отделения Дмитрием Богровым, оборвали жизнь Столыпина, одновременно навсегда оставив без ответа вопрос об успешности его начинаний.
Спор вокруг фигуры Столыпина — это по сути, вопрос о том, наполовину пуст или наполовину полон стакан.
К моменту гибели политика результаты его деятельности выглядели противоречиво, и сам Петр Аркадьевич понимал это лучше других.
На середине своего премьерского пути Столыпин произнес фразу, навсегда оставшуюся в истории: «Дайте государству двадцать лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России».
Проблема в том, что это требование было абсолютно невыполнимым как с точки зрения столыпинской эпохи, так и в любой другой период времени.
Удивительное дело, но эта фраза Столыпина, признанного реформатора, перекликается со словами совершенно другого политического деятеля — Никиты Сергеевича Хрущева. В октябре 1961 года на XXII cъезде КПСС советский лидер провозгласил намерение к 1980 году построить коммунистическое общество.
Никиту Сергеевича, в отличие от Столыпина, многие считают волюнтаристом, но он ведь тоже собирался реализовать свои планы, подразумевая «двадцать лет покоя внутреннего и внешнего».
Бегом, марш!
Исторический опыт России показывает, что в силу своих масштабов наша страна никогда не сможет оказаться в роли спокойной Швейцарии или карликового Сан-Марино, в которых, как говорится, жизнь нетороплива и размеренна.
Любой отечественный деятель, ведущий страну вперед, действует в условиях перманентного наличия целого ряда негативных факторов. Причем исчезновение одних лишь дает временную передышку перед появлением других.
Практически посередине между Столыпиным и Хрущевым находится фраза, произнесенная в 1931 году Иосифом Сталиным: «Задержать темпы — это значит отстать. А отсталых бьют. Но мы не хотим оказаться битыми. Нет, не хотим! ... Таков уж закон эксплуататоров — бить отсталых и слабых. Волчий закон капитализма. Ты отстал, ты слаб — значит, ты не прав, стало быть, тебя можно бить и порабощать... Мы отстали от передовых стран на 50-100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».
В данном случае ни о каком запросе на «внутренний и внешний покой» речи нет. Более того, совершенно четко констатируется, что страна будет решать сложную задачу в неблагоприятных условиях.
Реализм — это скучно?
Сталинский опыт в своей оценке неизбежно упирается в методы, сопряженные с крайне степенью насилия. В том числе насилия аномального, под каток которого попадали ни в чем неповинные люди.
Однако та задача, которая была поставлена в 1931 году, была решена.
Столыпин, заступая на пост главы правительства Российской империи, помимо усмирения внутренних революционных потрясений, мечтал о внешнем спокойствии. Причем объективно он осознавал, что европейские хищники начинают движение к схватке. Петр Аркадьевич до нее не дожил, но ее неизбежность исключала саму возможность реализации его планов в идеальных условиях.
Максимально жесткий советский реализм 1930-х исходил не из несбыточных мечтаний о «зоне комфорта» для России, а из того, что преодолеть очередной шторм она может лишь полной самоотдачей всех сил.
Но оказывается, что иногда лучше умереть, оставшись в истории реформатором в стадии незавершенности процессов, нежели добиться цели.
Ведь красивая мечта всегда ярче суровой прозы жизни.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
