За январь — сентябрь 2026 года МВД выдало 215,3 тыс. разрешений на работу гражданам визовых стран — на 21% больше, чем годом ранее, и в 3,2 раза больше, чем четыре года назад. За тот же период число выданных патентов мигрантам из Центральной Азии упало почти на 21%, до 1,1 млн, а количество въездов граждан Узбекистана, Таджикистана и Киргизии с целью «работа» сократилось с 2,3 млн до 1,9 млн.
Государство меняет не столько объем трудовой миграции, сколько ее тип
На этом фоне правительство увеличивает квоту на визовых работников на 2026 год до 278 940 человек — на 18,7% больше, чем в 2025-м. Крупнейшая доля, 90 384 места, отведена Индии. С Индией заключено специальное соглашение — о временной трудовой деятельности, в октябре 2026-го президент подписал закон о его ратификации. Первый вице-премьер Денис Мантуров заявляет, что Россия готова принять «неограниченное количество» индийцев, оценив дополнительную потребность одной лишь обрабатывающей промышленности в 800 тыс. человек. А МВД предложило расширить основания для найма иностранцев без экзамена по русскому языку, истории и законодательству — того самого экзамена, который для выходцев из СНГ только что сделали сложнее.
Индия — не единственный источник трудовой «визовой» миграции: в первом полугодии объем выдачи разрешений гражданам Китая (70,4 тыс.) и Индонезии выросл в полтора раза, Шри-Ланки — вдвое, а в 2025 году втрое, до 9,3 тыс., — гражданам Бангладеш.
Главный аргумент «за» — управляемость
Визовый работник получает разрешение на конкретный регион, конкретную профессию и конкретного работодателя. Он к ним привязан. Приезжает по квоте, которую предприятие заявляет за год вперед. Он не может перейти к другому нанимателю, не привозит семью, его дети не идут в российские школы, за ним не стоит многомиллионная сеть землячеств, опираясь на которую можно годами жить в «серой зоне».
Тот же принцип заложен в проектируемую систему оргнабора. Эксперимент запланирован на 2027–2030 годы, и через него, по оценкам, должны приехать более 1,7 млн иностранцев. Внесенный в Думу законопроект доводит логику до предела: работодатель оплачивает въезд, проживание и выезд, несет ответственность за ущерб, причиненный работником третьим лицам; смена нанимателя запрещена, при досрочном расторжении договора работник покидает страну; ему и членам его семьи закрыт путь к ВНЖ и гражданству, родственникам — въезд. Примерно так же выглядит модель «кафалы» в странах Персидского залива.
Для работодателей мотивация еще проще. Зарплатные ожидания приезжих из Южной Азии и Африки — 50–60 тыс. руб., в полтора-два раза ниже, чем у выходцев из Средней Азии. Средняя зарплата индийского рабочего на российских предприятиях — 45–65 тыс. руб. на руки, то есть человеко-час примерно вдвое дешевле, чем у российских или центральноазиатских рабочих. При этом индийцы соглашаются охотно: средний заработок на родине — около $100 в месяц. К тому же визовые работники заполняют низкоквалифицированные места, куда даже выходцы из бывших советских республик идут уже неохотно.
Правда, есть другие расходы. Привлечение одного индийского работника «под ключ» — подбор, госпошлины, документы, билеты — обходится примерно в 170 тыс. руб. Работодатель обязан обеспечить жилье и питание. От заявки до выхода на смену проходит около полугода. Вот в чем причина того, что квоты хронически не выбирают. В прошлом году работодатели привезли лишь четверть заявленной численности. Визовая миграция выгодна крупному заводу, но бессмысленна для кафе, магазина у дома или небольшой стройки, где «узбек по патенту» остается единственным вариантом.
Главный источник выгоды — само положение «визового» гастарбайтера. Они, как правило, живут закрыто, претензий к работодателю не предъявляют. Работник, которого нельзя переманить и который не может уйти, не может торговаться за зарплату.
Пока масштаб замещения все же переоценивают
Прирост визовых разрешений за девять месяцев — около 37 тыс. (со 178 тыс. до 215 тыс.). Тогда как падение въездов на работу из трех центральноазиатских республик только за полгода — порядка 400 тыс. То есть на десять выбывших приходится примерно один новый. Вся годовая квота в 279 тыс. на «визовых работников» равна примерно шестой части от 1,7 млн действующих разрешительных документов у безвизовых иностранцев на 1 июля (минус 14,4% за год), да и выбирается она не полностью.
Сокращение притока из Центральной Азии — не только результат российских решений. Узбекистан имеет соглашения о трудовой миграции с Германией, Южной Кореей и Японией; доля России в переводах в республику за год снизилась с 77,6% до 72,4%, доли Кореи, Казахстана и Европы выросли. Иными словами, Россия ужесточает режим для тех, кто и так начинают уходить.
Для рынка труда важно, впрочем, не то, откуда приезжает работник, а то, может ли он уйти. Патентный мигрант, при всей уязвимости, участвует в конкуренции: меняет работодателя, торгуется, уходит туда, где платят больше, — и тем самым тянет вверх зарплаты на низовых позициях. Визовый работник, привязанный к одному нанимателю, такого давления не создает. Это снижает в целом уровень оплаты на соответствующих производствах и отодвигает их модернизацию. Латание кадровых дыр дешевой рабочей силой консервирует технологическую отсталость бизнеса. Предприятие, которое может нанять швею за 50 тыс. без права ухода, не станет покупать автоматическую линию.
Не станут ли «новые мигранты» со временем отдельной проблемой?
Имеющиеся данные пока успокаивают: работодатели хвалят дисциплину, жалоб мало, общий уровень преступности среди иностранцев, по данным МВД, снижается. Хотя риски у визовой модели есть.
- Первый — языковой и культурный разрыв. Выходец из Средней Азии, даже молодой, живет в частично русскоязычной среде с общим советским контекстом. Индиец, бангладешец или кениец — нет, а предложение нанимать без экзамена фактически узаконивает «отчужденность».
- Второй — возможность побега. Если условия хуже обещанных или посредник забирает часть зарплаты, работник уходит — и мгновенно становится нарушителем, без языка, без диаспоры и без шансов легализоваться. Опыт стран Залива и корейской системы найма по разрешениям показывает, что именно такие «сбежавшие» формируют теневой рынок труда. В России его нишей могут стать доставка или нелегальные цеха.
- Третий риск: всякое временное имеет свойство становиться постоянным. Германия, звавшая гастарбайтеров на несколько лет, потом получила миллионы постоянных жителей. Как говорится, приглашали рабочую силу, а приехали люди. Законодательный запрет на ВНЖ будет работать, пока рынку не понадобится удержать обученного сварщика. Симптоматично, что глава Татарстана на днях публично посоветовал индийцам жениться на татарках. Для модели «приехал, отработал, уехал» неожиданная рекомендация.
Есть ли альтернативы?
Есть. Первая — оргнабор в самой Центральной Азии. Он соединяет управляемость, которой добивается МВД, с языковой и культурной близостью, которой нет у Южной Азии. Перенос отбора в Ташкент и центр тестирования в Самарканде уже обсуждаются. Узбекистан умеет отправлять работников по оргнабору в Корею и Германию — вопрос в том, захочет ли Россия конкурировать за них.
Вторая — ЕАЭС. Граждане Киргизии, Казахстана и Армении работают без патентов.
Третья — ослабить привязку, но не отказываясь от контроля: разрешить визовому работнику менять нанимателя в пределах региона и отрасли с уведомлением МВД. Это сохраняет учет, но возвращает работника в конкуренцию за зарплату и снимает главный риск принудительного труда.
Наконец, четвертая — внутренние резервы и производительность труда: межрегиональная мобильность, занятость старших возрастов, автоматизация. Это самый правильный и самый медленный ответ. Но именно такой вариант отодвигает возможность нанять работника, который никуда не денется.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
