На серой гранитной плите — цветы. Есть красные гвоздики и розы, но сразу бросается в глаза странное, почти сюрреалистическое подношение: три ярко-оранжевых фрукта, аккуратно положенные в самом центре. Обычный прохожий удивится, но человек, знающий музыку, понимающе улыбнется. Это про оперу Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам», которая стала символом его творчества, где гротеск идет об руку с гениальной простотой. Рядом с элегантным венком от Музея музыки лежит другой, обвязанный лентами: от молодежи Донбасса, с малой родины композитора.
Шахматист, денди и «фортепианный кубист»
В официальных учебниках Прокофьев — монументальный классик в строгом сюртуке. В жизни же он был дерзким, колким новатором, которого критики в начале века честили «музыкальным хулиганом» и «фортепианным кубистом». Его музыка обрушивалась на залы, подобно стихии: современники вспоминали, что на премьере «Скифской сюиты» в 1916 году слушатели в ужасе выбегали из зала.
Святослав Рихтер писал о нем: «Вполне мог швырнуть человека о стену». Прокофьев знал себе цену и не терпел дилетантства. При этом он был настоящим денди: за рояль садился безупречно одетым и неизменно надушенным своим любимым парфюмом — Guerlain Kadine. Он возил с собой этот аромат из Парижа в Москву, отвергая любые новинки.
Другой его страстью были шахматы. Прокофьев был настолько сильным игроком (первая категория!), что однажды в сеансе одновременной игры сумел обыграть самого Хосе Рауля Капабланку.
«Шахматы для меня — это мир тишины, в котором кристаллизуются мысли», — говорил композитор.
Уйти в тени вождя
Судьба Прокофьева полна трагических эпизодов. 18 лет он провел в эмиграции в США и Франции. В 1936-м вернулся в СССР, искренне веря в созидательную мощь новой страны.
«Ехать в Америку! Там — жизнь ключом, — писал он когда-то в дневнике. — Но здесь, на родине, — мои корни». Родина приняла его противоречиво: осыпала Сталинскими премиями, но позже объявила «формалистом», тогда еще больше подкосилось и без того слабое здоровье.
5 марта 1953 года. Советский Союз замер — умер Иосиф Сталин. За несколько часов до этого в тихой коммунальной квартире в Камергерском переулке от гипертонического криза скончался и Сергей Прокофьев. Его уход остался практически незамеченным страной.
Пока миллионные толпы бились в очередях к Дому Союзов, гроб с телом «Моцарта ХХ века» пришлось буквально проносить по крышам: проезд в Камергерский был намертво заблокирован. На похоронах на Новодевичьем было всего около сорока человек. «Самые тихие похороны в истории», — шептали тогда в толпе.
Верил в свет
Сегодня справедливость восстановлена. Валерий Гергиев на открытии памятника мастеру точно подметил: «Прокофьев сегодня воспринимается как Чайковский. Таких мелодистов в ХХ столетии больше не было».
Его музыка — это не абстрактное достояние, она имеет четкую «прописку». Село Сонцовка (ныне — село Красное в Донецкой области) — место, где маленький Сережа в пять лет написал свой «Индийский галоп». Именно тогда он напитался первобытной силой народных мелодий, которые позже трансформируются в мощь «Александра Невского». И потому венок от земляков из ДНР на его могиле сегодня смотрится не просто логично, а глубоко органично — как возвращение к истокам.
Прокофьев верил в свет. Несмотря на гонения и болезни, его последняя Седьмая симфония звучала как «просветленное прощание». И три апельсина на сером граните — это лучшее доказательство того, что солнечный гений композитора продолжает побеждать тьму и забвение.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
