Владимир Торин: «Литбар раскрывает всю палитру красок мировой литературы»

Ресторан... Хотя больше тут подходит более размытый термин — «культурное пространство»: много столов, невысокая — под диалог со зрителем — сцена. Обычно здесь проходят музыкальные концерты, но сегодня рассказывают про классиков русской и мировой литературы. Сегодня — «Литбар».

Казалось бы, классическая литература — у нас у всех прививка от неё со школы (кажется, её делают почти в обязательном порядке — где-то между Манту и реакцией Пирке). А тут — невероятная вовлечённость зала. Меньше всего это похоже на лекцию — по энергетике больше на концерт рок-звезды unplugged. Свободных мест нет — билеты на Литбар сметаются в первые часы после поступления в продажу. 

Два часа зал безраздельно подчинён одному человеку — основателю и автору проекта Владимиру Торину. Со сцены несётся поток какой-то бешеной, вулканической энергии. Он владеет зрителем, подчиняет и преломляет пространство и время. 

О феномене проекта мы и поговорили с его автором.

Популярность классиков

— Поздравляю. Кто бы мог подумать, что классики литературы будут пользоваться такой популярностью в наше время...

— Для меня самого несколько неожиданна и одновременно приятна популярность Литбара. Ведь сначала я просто делился впечатлениями о любимых произведениях с близкими друзьями. А потом вдруг — постоянные аншлаги, каждый раз полный зал. И так уже три года. Я по-прежнему рассказываю о высокой литературе своим друзьям — но теперь у меня их тысячи. И не только в Москве — за последние несколько месяцев мы сделали программы в Тбилиси, Гусь-Хрустальном, в Ницце, на вилле в Тоскане, была экскурсия по Парижу, морские и речные круизы — я побывал даже на Курильских островах! 

— Откуда такая популярность у классиков? Вроде принято считать, что читать стали меньше, особенно молодёжь.. клиповое сознание, видео взамен чтения — а тут у тебя большой процент молодой аудитории.

— Разговоры о том, что молодёжь не читает или что культура умирает, ведутся последние три тысячи лет — наверняка на древнеегипетских пирамидах есть картуши с сетованиями какого-нибудь жреца по поводу всеобщего культурного упадка. 

На самом деле человек — существо смысловое. Нам жизненно необходимо понимать, кто мы, куда мы идём и зачем всё это нужно.

В эпоху перегруза информацией, когда на нас ежедневно вываливаются тонны новостей, коротких роликов, бесконечного цифрового шума, человеческий мозг начинает отчаянно уставать. Люди вдруг понимают, что вся эта суета не даёт им главного — ощущения внутренней опоры. Современные коучи и авторы книг по саморазвитию часто предлагают нам готовые плоские рецепты успеха и счастья. Такой вот фастфуд: положил душу в микроволновку, разогрел — и немедленно счастлив. Но жизнь-то гораздо сложнее и многограннее. В моменты кризисов, душевного разброда эти рецепты просто не работают.

А классическая литература не предлагает простых решений. Она рассказывает о боли, о страхе, о предательстве, о смерти — но и о любви, о благородстве, о надежде. Великие писатели сами проходили через невероятные личные трагедии, войны, тюрьмы. И когда ты читаешь, например, Данте, написавшего свою «Комедию» в изгнании, или Грина, создававшего свои произведения в тяжелейших условиях, ты понимаешь: они смогли трансформировать свой ад в чистое искусство.

Это даёт колоссальную поддержку. Ты осознаёшь, что не одинок в своих страхах и сомнениях. Семьсот лет назад человек чувствовал почти то же самое, что чувствуешь ты сегодня. И он оставил тебе карту, ориентир. 

При этом у нас нет времени читать книги и расшифровывать оставленные карты, мы живём в удивительно быстром мире... Поэтому и существует «Литбар» — я рассказываю моим гостям о том, что такое литература сейчас и что такое каждая великая книга в отдельности.

Средство передвижения между эпохами

— Ну, про каждую великую книгу, про каждого писателя написаны тома комментариев и рецензий. И даже краткий пересказ сюжета. 

— Так людям нужен не пересказ, а смыслы. И сопереживание. Им нужен живой, глубокий, эмоциональный контекст. Они хотят понять чувства писателя в тот момент, когда он писал свои великие строки, а также понять, почему он их написал. Публике необходимо полностью погрузиться в нужную эпоху — именно в этом я пытаюсь им помочь. Есть замечательный фильм Вуди Аллена «Полночь в Париже», где каждый вечер с двенадцатым ударом часов к главному герою подъезжает старинный автомобиль из 20-х годов прошлого века и отвозит его в ту самую эпоху великих писателей и художников, и главный герой общается с ними лично, вживую.

Вот я хочу, чтобы «Литбар» и был таким вот волшебным средством передвижения между эпохами. У нас, кстати, есть программа про тот великолепный Париж 20-х, которая пользуется бешеной популярностью. А этим летом мне удалось провести её прямо во французской столице. Начали от главного парижского книжного магазина Shakespeare&Company — и пошли по знаковым местам той эпохи. Такое вот терруарное выступление — совпадение истории, местности и контента: получилось помощнее политональных наложений у Бриттена. 

— И ты пытаешься перенести эти практики в другие города — недавно запустился твой проект «Литературные адреса Москвы»...

— Этот проект родился из желания оживить город. Когда ты идёшь по Тверскому бульвару и понимаешь, что именно здесь гулял Есенин, а вон в том доме бывал Пушкин, или когда ты стоишь у особняка на Поварской и представляешь, как там разворачивались сцены из «Войны и мира»... Это как дополненная реальность, только созданная не технологиями, а силой воображения и исторической памяти. 

Мы хотим, чтобы москвичи и гости столицы перестали просто пробегать мимо этих домов по своим делам. Городские истории — это то, что связывает нас с прошлым и даёт нам право чувствовать себя частью большой культуры.

— Твои программы зачастую идут вразрез с академическими представлениями о литературе. Знаю, что в комментариях тебе не раз «прилетало» от ретивых ревнителей литературного благочестия, так как ты якобы допускаешь вольные трактовки классических произведений. 

— Так это же хорошо! Я предлагаю своё личное прочтение — и не настаиваю на его каноничности. Я делюсь своими эмоциями в надежде на ответные эмоции зрителя. Зажечь искру интереса, показать, что чтение — это невероятное удовольствие и роскошь. Но если говорить о том, какой реакции я жду больше всего... Я точно не ищу вежливых дежурных аплодисментов. Я хочу, чтобы люди «загорались» так же, как и я.

Если после наших вечеров хотя бы несколько человек придут домой, снимут с полки книгу, которую не открывали со школы, и начнут читать — значит, я сделал хорошую программу. У меня уже коллекция из нескольких сотен сообщений от посетивших Литбар людей: «Знаете, я со школы ненавидел этого автора, но сегодня попробую перечитать его заново». 

И да, мне приятно получать отклик на мои выступления — и от моих друзей, и от едва знакомых людей — мол, спасибо, Владимир Александрович, про рассказ про то-то и то-то, мне это пригодилось в жизни. Самое классное, что это полезная информация в нашем современном мире!

— Ты упомянул про школу и про то, что она убивает в людях любовь к чтению. Чеканные трактовки учебников по литературе рождают страх показаться глупым перед великими. У многих людей формируется установка, что, например, Достоевский — это сложно, а Толстой — скучно, и так далее. «Литбар» помогает человеку преодолеть эти барьеры?

— Это действительно большая проблема. Наша школьная система образования, к сожалению, часто прививает людям стойкое отторжение к классике.

Нам рассказывают про портреты, которые висят в ряд в школьных кабинетах, а не про людей. Писатели из учебников как будто никогда не ошибались, не любили, не совершали глупостей, а только страдали и думали о судьбах человечества. 

И есть только одно толкование их гения — и никакой альтернативы. 

Литературоведение — это великая, глубокая наука, к которой я отношусь с огромным уважением. Учёные совершают колоссальную работу: они препарируют тексты, изучают эволюцию стилей, анализируют структуру текста. Это можно сравнить с детальным анатомическим атласом. Но согласитесь, когда мы любим человека, мы не думаем о его анатомическом строении. Мы хотим чувствовать биение его сердца, держать его за руку, понимать его радости и страхи. 

Мы в «Литбаре» пытаемся очеловечить классиков, представить их живыми людьми. Пушкин был азартным игроком и забиякой. Дюма — невероятным сибаритом и гениальным пиарщиком своего времени. Достоевский стоял на эшафоте в ожидании расстрела и в последнюю секунду был помилован, потом всю жизнь писал так, словно каждый его день — последний. Мы говорим о живой душе писателя, о его личном выборе, о его боли.

И вот тут происходит чудесное преображение: классика становится актуальной, близкой и безумно интересной. При этом я не могу сказать, что занимаюсь упрощением смыслов, я пытаюсь упростить путь к ним — через простое прийти к сложному.

Литература через желудок

— Кстати, про простое. Ты, наверное, первым попробовал прививать любовь к высокой литературе через желудок. Я имею в виду, что никто не пытался связать литературу с алкоголем — хотя связь очевидная. А у тебя прямо в названии проекта слово «бар»...

— Давай вспомним, что европейская философия и литература сами во многом родились из культуры совместного застолья. Знаменитый диалог Платона «Пир» в оригинале называется «Симпозиум», что дословно переводится как «совместное питие». Сократ и его друзья собирались и вели беседы о любви, душе и космосе.

Но там было важнейшее правило: пиром всегда руководил симпосиарх — человек, который определял пропорцию смешивания вина с водой и задавал тему для разговора. Вино использовалось как инструмент — оно помогало смыть социальные маски, убрать страх показаться глупым и настроить собеседников на искренний, доверительный лад. Вино открывало душу.

В «Литбаре» мы пытаемся делать ровно то же самое. 

— Причём этот ключ содержится в самих произведениях...

— Именно! Вся мировая литература пропитана этой эстетикой. У Омара Хайяма вино — это метафора божественного познания. Известная латинская формула In vino veritas («истина в вине») — это ведь про поиск правды о человеке. И мы просто упаковали эту древнюю методологию в красивый, современный и интеллигентный формат.

Сами писатели и подсказывают этот ход. «Триумфальная арка» Ремарка пропахла кальвадосом... «Братья Карамазовы» — 48 раз упоминается слово «коньяк» («коньячок», «коньячку») — и мы даже разобрались, какой конкретно коньячок пил несимпатичный Фёдор Палыч Карамазов! Это был кизлярский коньяк — в то время на рынке только один коньяк был наш, отечественный. Шустов появился лишь через 2 года после написания романа, а в 1880 году был только кизлярский, и пили его из специальных рюмок-мушек.

— То есть глубокое погружение в детали меняет восприятие произведения?

— В виноделии, гастрономии есть очень важное понятие — «терруар». Говоря научным языком, это совокупность природных и климатических условий в месте рождения вина или какого-то продукта, которые обеспечивают его уникальные вкус и характер. Считается даже, что вино пьётся лучше всего там, где его произвели, потому что задействованы все чувства. Другой пейзаж, воздух пахнет по-другому, даже коммуникация с местными жителями — всё это кардинально меняет представление о вине и даже его вкус.

Также и с книгой. И мы пытаемся через алкоголь и гастрономию приблизить нашу аудиторию к «родине» этой книги... Рассказываем про Дон Кихота и пьём вино провинции Ла-Манча, рассказываем про солдата Швейка — и пьём чешское пиво. 

Не говоря уже про диковинные коктейли Венечки Ерофеева — как понять «Москву-Петушки» без «Ханаанского бальзама» и «Слезы комсомолки»? 

К сожалению, их уже даже не повторить, потому что некоторых ингредиентов не существует в природе. Гуталин, например, — из гуталина гнали спирт, а теперь в нём нет никакого спирта. И в лаке для ногтей больше нет спирта. Пришлось ограничиться банальным «Ершом» — хотя и «Ёрш» надо уметь правильно приготовить.

Когда мы добавляем в литературный вечер гастрономический элемент, мы подключаем другие органы чувств. Мы переводим литературу с визуального и слухового языка на язык вкуса, запаха, тактильных ощущений. Это создаёт объёмную картину. Человек не просто слушает историю — он её пробует на вкус. Это включает эмоциональную память, расслабляет и настраивает на сотворчество.

— То есть алкоголь — не главное?

— Да нет, конечно... Повторяю, важно вызвать эмоцию, важно стараться задействовать все органы чувств. Это как печенье Мадлен, обмакнутое в чай (обязательно с липовым цветом!) у Марселя Пруста — оно вызывало поток воспоминаний о прошлом. Так и у нас это может быть всё что угодно — что может приблизить нас к автору и его произведению. 

Поэтому мне так нравится программа про Париж, которую мы сделали именно там, на месте. Прошли своими ногами по тем маршрутам, которыми ходили великие художники, побывали в тех кафе, где бывали они.

Или программа по Высоцкому в Риме — в том самом ресторанчике Otello Alla Concordia, где в 1979 году состоялся импровизированный концерт Владимира Семёновича и ошарашенные римские прохожие заворожённо слушали песни, русские песни великого барда. И я там выступал 25 июля прошлого года, когда исполнилось 45 лет со дня смерти Высоцкого... Представляешь, какая эмоция, какая связь через время-пространство. 

В идеале, конечно, ещё бы рассказывать про Сервантеса на испанском, а про Данте — по-итальянски, и чтобы все зрители всё понимали... Но и так стараемся приблизиться, как можем.

Живой голос рассказчика

— Тут мы сталкиваемся с проблемой переводных текстов...

— Итальянцы говорят: «Traduttore, traditore» («Переводчик — предатель»). Конечно, подвисает вопрос: читаем ли мы настоящего Шекспира или Данте или мы читаем Пастернака и Лозинского? Думаю, нам в России фантастически повезло. Русская школа художественного перевода — это мировое достояние. Наши переводчики были выдающимися поэтами и стилистами. 

Да, читая Данте, мы в огромной степени читаем Михаила Лозинского, который положил на этот труд десятилетие жизни. Читая Сэлинджера или Курта Воннегута, мы читаем потрясающую Риту Райт-Ковалёву, которая «пересадила» этих авторов на русскую языковую почву так, словно они писали на ней изначально. Это такие вот гениальные контрабандисты культуры, которые перетаскивали смыслы через железные занавесы и языковые пропасти. Они — полноправные соавторы нашего восприятия мировой классики. Но... Но!!! Они же тоже создают новые смысловые надстройки, в которых нам тоже интересно разбираться.

— Чтение долгое время было индивидуальным занятием, читают же в основном про себя. А тут ты громко, со сцены говоришь о прочитанном, да ещё с такой энергией, эмоцией, — нет ли тут некоторого диссонанса, ломки устоявшейся культурной традиции? 

— Тут я скорее возвращаю литературу к истокам — до печатного станка она тысячелетиями существовала как живой голос — от античных рапсодов до менестрелей. Была, условно говоря, одна книга на город — и один человек читал другим что там происходило. И от голоса во многом зависело восприятие. А до письменной эры были барды, которых кельты считали существами высшего порядка, гораздо более могущественными, чем короли... Когда ты слышишь живой голос рассказчика, включается всё тело: ритм речи, дыхание, паузы, вибрация голоса. Устное слово обладает гипнотической силой, которую типографская краска передать не может. Ещё, кстати, одна особенность — живое выступление всегда предполагает некоторую импровизацию, поэтому каждое выступление — даже если это будут два выступления на одну и ту же тему — уникально. И это очень здорово!

— В репертуаре «Литбара» соседствуют совершенно разные авторы: от Данте и Шекспира до Ремарка, Ерофеева и поэтов «серебряного века» — и никакой системы лично я не вижу. Как ты выбираешь темы для своих выступлений? 

— Выбор темы — процесс почти всегда глубоко интуитивный и личный. Во-первых, это личная искра, внутреннее «электричество». Если тема не задевает меня самого за живое — браться за нее бессмысленно. 

Второе условие — это наличие парадокса, разрыв между устоявшимся мифом и реальностью. Мне безумно интересны сюжеты, где школьная программа или массовая культура создали одну картинку, а за ней на самом деле скрывается настоящий детектив или трагедия. Тут, кстати, очень бывают полезны школьные уроки. В том смысле, что ты почти всю жизнь думал про писателя и его героев вот так, как учили, а оказывается, там всё совсем по-другому. И этим открытием сразу хочется поделиться!

И наконец, важно созвучие сегодняшнему дню. Текст оживает только тогда, когда человек в зале узнаёт в нём себя, свои страхи, свои переживания. «Божественная комедия» интересна нам не потому, что это памятник XIV века, а потому, что это история о кризисе среднего возраста, о потере ориентиров и о том, как выбраться из «сумрачного леса», в котором каждый из нас хотя бы раз в жизни оказывался/окажется, «земную жизнь пройдя до середины». 

Да и сама жизнь постоянно подбрасывает темы — вот вышла сейчас нолановская «Одиссея» (и это лишнее подтверждение того, что классика всегда актуальна), и меня прямо завалили просьбами сделать соответствующую программу — ну, и здравствуй, бессонница, Гомер, тугие паруса... В октябре — премьера!

Сквозь века и страны

— И поэтому все программы твои любимые?

— Конечно, ведь я каждый текст пропускаю через себя, свои чувства и свой жизненный опыт. Вот, возьмём Дюма. Я помню то чувство мальчишеского восторга, с каким упоением я читал про мушкетёров и повторял вслед за героями: «Один за всех — и все за одного». И наверняка потом это упоение переросло в жажду приключений и заметно повлияло на всю мою дальнейшую жизнь...

Вообще мне нравятся мультикультурные темы, когда один вид искусства переходит в другой, существует интрига трансформации. Вот, например, программа «Леди Макбет сквозь время. Шекспир — Лесков — Шостакович». Потрясающий пример того, как великие сюжеты путешествуют сквозь века и страны. 

Берём классическую, монументальную трагедию Уильяма Шекспира. Затем смотрим, как Николай Лесков переносит эту историю на русскую почву в повести «Леди Макбет Мценского уезда». Шекспировский масштаб у Лескова превращается в страшную провинциальную драму о всепоглощающей и разрушительной страсти. А потом к этой истории подключается композитор Дмитрий Шостакович со своей великой, новаторской оперой, которая в советские годы вызвала настоящий скандал и гнев цензуры. То есть театр перетекает в прозу и уже потом в музыку — настоящий алхимический сплав.

— То есть и литературный сюжет может быть лишь первым ключом? 

— Именно! Вот ещё тема: «Папа может» (история папства глазами русских писателей). Программа, посвящённая истории Ватикана и римских пап, вызвала большой резонанс. При этом она для меня очень личная. Во многом родилась благодаря моему общению с удивительным человеком, писателем и журналистом Алексеем Букаловым, который много лет руководил корпунктом ТАСС в Риме и сопровождал понтификов в их поездках по всему миру. Его книга «С понтификами по белу свету» дала мне бесценный материал для программы.

Для русского человека Ватикан всегда был окутан завесой тайны. И я пытаюсь разобраться, как к фигуре Папы Римского относились наши великие писатели — от Гоголя до Достоевского (вспомнить хотя бы его «Легенду о Великом инквизиторе»).

— Ещё один безусловный хит — это поэтическая дуэль Ахматова VS Цветаева под названием «Тот поединок своеволий». Зрители пишут, что во время программы складывается ощущение, будто ты рассказываешь о них как о своих близких подругах. Как удаётся добиться такой степени близости с героями?

— О, это особенная, очень дорогая для меня программа. Понимаешь, в школе нам преподают Ахматову и Цветаеву как двух скорбных, трагических мучениц.

Но они ведь были невероятно живыми, страстными, эгоцентричными женщинами — настоящими валькириями «серебряного века»! Они ревниво следили за творчеством друг друга, хотя лично встретились всего один раз в жизни.

В этой программе у нас принимает участие потрясающая певица, заслуженная артистка России Нина Шацкая. Когда она начинает петь романсы на их стихи, у зала буквально перехватывает дыхание. А наш шеф-повар дополняет это гастрономической дуэлью: гости пробуют презентационные шоты «Ахматова» и «Цветаева» — такое вот погружение на уровне всех органов чувств.

— А ты — инструктор по погружению...

— Каждому нужен свой Вергилий в аду (улыбается).

— Для Вергилия ты слишком жизнерадостно выглядишь. Правда, за все годы нашего знакомства впервые вижу тебя таким счастливым.

— Правильно говорят, что надо заниматься тем, что любишь. В любое время человек тянется к чему-то хорошему. Музыка, изобразительное искусство и литература — вот три вещи, которые делают людей лучше. Человек становится добрее, сердечнее по отношению к окружающей действительности. Даже одной части этой триады хватает, чтобы люди выходили окрылёнными. Я очень рад этому, потому что в наше время не хватает добра, не хватает светлого чувства. Научимся читать книги — научимся быть в ладу с самими собой. 

— Ладно, а каким ты видишь будущее проекта — у любой идеи ведь есть определённый срок жизни. 

— Да, предел есть у любого формата, если он закостеневает и перестаёт развиваться. Но прелесть «Литбара» в том, что он очень пластичен. Он может принимать совершенно разные формы. Сегодня это ресторанный зал, завтра — палуба теплохода, послезавтра — сцена музея или уличный лекторий. 

Появляется всё больше выездных программ — у нас литературные не только Москва и Санкт-Петербург, а вся Россия, весь мир. Да и тем бесчисленное множество. 

Я хочу показать все краски жизни во всей её сложности. Я хочу рассказывать о жизни, используя всю палитру красок, которую нам подарили великие литераторы прошлого и настоящего.