Офтальмолог Боткинского центра доктор Бровкина в свои без малого 96 лет по-прежнему консультирует пациентов, курирует коллег. Беседовать с ней волнительно, ведь она не только величина в научном мире, но и живой свидетель истории страны. При этом выглядит современно и динамично: прямая осанка, быстрая походка, внимательный и цепкий взгляд, мгновенная реакция и самоирония.
Глаза в глаза
Елена Нечаенко, aif.ru: Алевтина Фёдоровна, начну с комплимента: на свой возраст вы и близко не выглядите.
Алевтина Бровкина: Спасибо, но возраста я и впрямь не ощущаю. Вообще, уверенно в профессии я себя почувствовала, наверное, только в 60–70 лет, до этого каждый раз при входе в операционную дрожала от волнения. Всё-таки уверенность появляется с опытом. Однако чем старше становишься, тем лучше понимаешь, что всё узнать так и не успел.
– Вы же не из семьи врачей, а из партийной элиты?
– Тогда никакой элиты не было. Мой папа по образованию инженер, а по профессии – партработник, мама – домохозяйка. Мы с братом учились в обычных школах, всем классом в колхоз на картошку ездили, никто нас на машинах не возил. Из-за работы отца пришлось поколесить по стране: Ленинград, Москва, Днепропетровск, Семипалатинск, Алма-Ата, Чкалов, а аттестат получала уже в Челябинске.
– Как вы решили связать жизнь с медициной?
– Совершенно случайно. В старших классах у меня сильно заболело ухо, и лечили его как-то не очень удачно. Тогда и решила: стану врачом и докажу им! Что именно я собиралась доказывать, уже не помню, но, окончив школу с золотой медалью, поступила в Сеченовский университет. И его окончила с красным дипломом.
– С чего начался интерес к офтальмологии?
– Нас выпускали из вуза как терапевтов и гинекологов. Но во время учёбы я ходила в кружок по офтальмологии. Сейчас бы уже сознательно выбрала эту специальность – лучше неё нет.
– Вы стояли у истоков офтальмоонкологии. Раньше и направления такого не было.
– Не было. Мы, три подружки – я, Галина Григорьевна Зиангирова и Татьяна Дмитриевна Костюкова, – пришли в клиническую ординатуру глазной больницы. И втроём проявили интерес к опухолям придаточного века. Галина Григорьевна первой в СССР защитила кандидатскую по онкоофтальмологии, затем защитилась Татьяна по внутриглазной меланоме, первой доказав, что облучение при этих опухолях не помогает, а лишь уродует больных. А мне достались кандидатская и докторская по орбите глаза.
Позднее я перешла в институт Гельмгольца, работала под руководством заведующего кафедрой Михаила Краснова. Он был удивительный человек и потрясающий клиницист. Там я создала первый в СССР отдел онкоофтальмологии: сначала на 3 койки, затем на 30. В 1984 году у нас появился первый компьютерный томограф. А в 2004-м вернулась в Боткинскую. Сначала тут был один кабинет и всего два врача. Сейчас со мной работают семь врачей, не считая тех, что в стационаре.
Под микроскопом
– Как за эти годы изменилась онкоофтальмология?
– Кардинально! Она стала микроспециальностью. И диагностика, и операции у нас идут под микроскопом. Теперь мы можем не только удалить больной глаз, но и сразу же заняться его восстановлением. Раньше пациенту ставили неподвижный протез, под которым жировая клетчатка начинала атрофироваться, и глаз западал. Сейчас одновременно с удалением глазного яблока хирург занимается формированием культи, благодаря чему искусственный глаз может свободно двигаться синхронно со здоровым.
Развивается брахитерапия – контактная лучевая терапия. На склеру глаза мы фиксируем специальную металлическую пластинку, через которую поступает радионуклид. Дозу излучения рассчитывает компьютер. Лучевая реакция продолжается в течение двух лет, важно, чтобы опухоль исчезала медленно.
– Брахитерапия позволяет лишь уничтожить опухоль или спасти зрение? И есть ли лекарства от глазного рака?
– На данный момент химиотерапии в онкоофтальмологии нет, хотя исследования ведутся. Что касается брахитерапии, всё зависит от локализации опухоли. Если та расположена по экватору или на периферии, зрение сохраняется, а если в центральной зоне, то спасти можно только периферическое зрение. Глазной рак сегодня относится к лечимым, но неизлечимым заболеваниям. Поэтому пациенты остаются у нас под наблюдением пожизненно.
– Насколько распространена онкология глаз?
– Глазные опухоли, к счастью, довольно редки. Меланомы глаза встречаются в 10 случаях на миллион. Пол значения не имеет, а вот с возрастом связь прямая: чем человек старше, тем вероятность развития опухоли выше. Больший риск у людей со светлыми радужками – серой, голубой, зелёной. Фактор наследственности доказан только для ретинобластомы, характерной для детского возраста.
– Значит, и профилактики глазного рака нет?
– Профилактика одна: раз в год приходить к офтальмологу и проверять состояние глазного дна на широком зрачке. И обязательно посещать врача, если возникло снижение зрения. Это главный симптом опухолей глаза.
Главное – любовь
– Ваш муж, Аркадий Павлович Нестеров, тоже был известным учёным. Каково двум академикам жить под одной крышей?
– Мы хоть оба офтальмологи, но занимались разными вещами. Случались, конечно, и ссоры. Но когда муж не соглашался со мной, я ему говорила: «Сегодня готовишь сам». И вопрос был решён. А если серьёзно, то дома мы редко обсуждали работу, только сложные случаи.
Мой рецепт семейного счастья прост: надо любить. Недаром говорят, что любовь всё прощает. И ещё очень важно уважать друг друга, но не бояться спорить: мы с мужем порой в политических симпатиях расходились.
– Дети унаследовали вашу профессию?
– Не дети, а внуки. Моя дочка и зять – инженеры. А вот внучка – офтальмолог, уже доктор наук, профессор. Внук – хирург, травматолог.
Жить надо интересно!
– В чём секрет вашей молодости и профессионального долголетия?
– Да особых секретов нет. Диеты не соблюдаю, хотя стараюсь питаться правильно. Никогда не пила, не курила. Ложусь спать в 21.30, ведь мне вставать в 5 утра. К физкультуре я равнодушна, правда, в молодости очень любила коньки. В школе даже была в женской команде по хоккею. Я вообще автомобилистка, у меня стаж 53 года.
– Гоняете?
– Только если очень куда-то спешу, а внучка потом платит за меня штрафы. Но если без шуток, то, пожалуй, секрет в том, что я очень люблю свою работу, коллектив, учеников. Мне интересно жить. Это дома у меня бывает плохое настроение, может что-то болеть. Но стоит войти в операционную, как всё проходит. А радость – это благотворная эмоция. И ещё считаю: женщина всегда должна оставаться женщиной, поэтому маникюр, макияж, причёска, красивая одежда необходимы – хоть в 95, хоть в 100 лет!