«Спустя минут десять после нашего отъезда вдали послышались глухие взрывы… Немцы начали массированно бомбить авиагородок. Мы ехали, не ведая и не зная, что, возможно, в эти мгновения папа уходил из жизни. Похоже, мать что-то предчувствовала: она безудержно плакала…»
Так вспоминал пятый день войны Виктор Гастелло. Тогда, 85 лет назад, 26 июня 1941 года, Виктору уже исполнилось восемь лет. Его отцу, Николаю Гастелло, капитану ВВС и командиру 2-й эскадрильи 207-го дальнебомбардировочного полка, было 34 года. И — да. Примерно в то самое время, когда семья Гастелло покидала авиагородок, расположенный в 50 километрах от Смоленска, Николай Францевич действительно уходил из жизни. Но уходил так, чтобы навсегда остаться в нашей памяти.
К чему, впрочем, были предпосылки, если обратиться к другим семейным воспоминаниям, — вот как писал отец Гастелло, Франц Павлович: «Вспомнил, как мы с матерью просили его не идти в плен. — Не сдавайся, Коленька, — наказывала мать. — Остерегайся, не садись на вражьей земле. А если подобьют, семь пуль на них истрать, а восьмую себе оставь. А он улыбается: — Скажете, мама, такое! Зачем я на них буду патроны тратить? Я другой выход найду…»
«Другой выход» очень скоро окрестили огненным тараном. Страшная, если вдуматься, вещь — лётчик, понимая, что его машина подбита, не покидает её с парашютом и даже не пытается приземлиться, а хладнокровно направляет самолёт в скопление вражеской техники на земле. Это почти стопроцентная гибель — счёт счастливчикам, которые пережили огненный таран, идёт на единицы. Всего же за годы войны советские пилоты применили огненный таран 237 раз. Что нашло любопытное отражение в искусстве.
В ходе Великой Отечественной войны тексты некоторых популярных песен претерпели изменения, связанные с текущим моментом. Среди них оказался и марш «Стальная эскадрилья». Тот самый, который моментально опознаётся по словам припева: «Там, где пехота не пройдёт и бронепоезд не промчится, где даже танк не проползёт, там пролетит стальная птица». К этим строкам, что были написаны поэтом Борисом Ковыневым ещё в 1927 году, во время войны добавилась конкретика: «Пилоту недоступен страх, в глаза он смерти смотрит смело. И если надо, жизнь отдаст, как отдал капитан Гастелло».
Что неудивительно. О подвиге Николая Гастелло было сообщено в сводке Советского информбюро от 6 июля. 10 июля в газете «Правда» появилась статья «Капитан Гастелло». 26 июля 1941 года Николаю Францевичу посмертно присвоили звание Героя Советского Союза. Дальше шло по восходящей. Скажем, пилотов, повторивших огненный таран, стали называть гастелловцами, а в 1945 году в той же «Правде» появилась статья, где победителям в Великой Отечественной войне была дана следующая характеристика: «Это поколение в годы войны выдвинуло из своей среды подлинных рыцарей без страха и упрёка, героев, богатырей духа, таких людей, как Николай Гастелло, Зоя Космодемьянская, Александр Матросов».
За каждым из этих имён — не просто легендарный герой, но и символ Великой Отечественной. А у символа статус особый. К символу претензии найдутся. И вот тут есть очень деликатный момент.
Нет, с теми, кто пытается обесценить подвиг этих людей, разговор, во-первых, короткий. А во-вторых, уже был. И не раз. Речь именно что о символе. Почему именно Гастелло? Может быть, он был первым?
Нет, не первым. Огненный таран в первые дни Великой Отечественной, до Гастелло, совершили четверо. Вот их имена:
- Старший лейтенант Пётр Чиркин. Совершил огненный таран 22 июня вблизи города Стрый, Украинская ССР.
- Капитан Григорий Храпай. Совершил огненный таран 24 июня в районе города Броды, Украинская ССР.
- Старший политрук Саркис Айрапетов. Совершил огненный таран 24 июня в районе города Таураге, Литовская ССР.
- Капитан Александр Авдеев. Совершил огненный таран 25 июня в районе Волжин-Ошмяны, Белорусская ССР.
А Николай Гастелло, стало быть, пятый. Почему же его имя стало легендой? Нет ли здесь какого-то второго дна?
Ответ дала ещё одна легенда. Человек, который стал одним из символов войны при жизни, — Алексей Маресьев. И, по его же собственным словам, до самой смерти ощущал, что в долгу у тех, кто совершил то же, что и он: «Я не один такой. Просто не на каждого нашёлся свой Борис Полевой».
Это честный и самый правильный ответ. Да, о Маресьеве страна и мир узнали лишь по той причине, что военный корреспондент газеты «Правда», писатель Борис Полевой, оказался рядом с Маресьевым и побеседовал с ним.
То же самое можно сказать и о Зое Космодемьянской. Ведь военный корреспондент той же «Правды» Пётр Лидов написал свой очерк «Таня» по горячим следам, ещё не зная настоящего имени героини. Началось-то всё с того, что Лидов встретил во время боёв за Можайск старика, на которого произвела впечатление речь казнённой немцами девушки-диверсантки: «Её вешали, а она всё грозила им…»
А мог Лидов услышать другой рассказ? Скажем, о девушке, которая с петлёй на шее крикнула: «Москву вам не взять» и запела «Интернационал»? Вполне. Потому что это произошло всего лишь в десяти верстах от деревни Петрищево, где казнили Зою, причём в тот же самый день, 29 ноября 1941 года. В совхозе «Головково» фашисты повесили Веру Волошину, которая была подругой Зои Космодемьянской и даже служила с ней в одном диверсионном отряде.
Если бы Пётр Лидов услышал именно это, то и очерк посвятил бы Вере Волошиной. И спустя многие годы нашлись бы «правдоискатели», которые задавали бы точно такие же вопросы, только наоборот: «Почему символом стала именно Вера Волошина, а не Зоя Космодемьянская?»
Собственно, в этом разгадка и состоит. Символом могла стать Вера Волошина. Символом мог стать Пётр Чиркин. Они того заслуживали. Но заслужили это и Зоя Космодемьянская, и Николай Гастелло… Как же тут быть? Думается, ответ мог бы дать герой другой Отечественной войны — войны 1812 года, генерал Дмитрий Дохтуров. За Бородинское сражение он был представлен к Ордену св. Георгия II степени. И когда узнал, что наградой его обошли, просто пожал плечами: «Я, право, о сём очень мало забочусь. Теперь не до крестиков, когда Отечество в опасности…»