3348

Постриг в историки. Карамзин предвидел сдачу Москвы и победу над Наполеоном

Еженедельник "Аргументы и Факты" № 50. Будет рыба — будет и суши 14/12/2016
«Для нас, русских душою, одна Россия истинно существует». Николай Карамзин. Портрет работы Алексея Венецианова.
«Для нас, русских душою, одна Россия истинно существует». Николай Карамзин. Портрет работы Алексея Венецианова. Public Domain

Точную дату своего рождения он установит ближе к концу жизни, чуть ли не впервые использовав в личных целях свою должность — «Российский историограф». Звали его Николай Карамзин.

Через несколько недель после его смерти, летом 1826 г., Александр Пушкин обратится к своему другу, поэту Петру Вяземскому: «Неужто ни одна русская душа не принесёт достойной дани его памяти? Отечество вправе от тебя того требовать. Напиши нам его жизнь...» Вяземский совету отчасти последует — известно множество его воспоминаний о Карамзине. И всё же главной останется шутка, брошенная им вскользь, но стоящая многих томов: «Николай Михайлович постригся в историки». Попадание точнейшее. Знаменитый писатель, состоятельный издатель, первая величина русской литературы своего времени, Николай Карамзин в 38 лет резко изменил всю свою жизнь. Он действительно ушёл в историю, как в монастырь.

Роскошь работы

Местами это следует понимать буквально. Например, в плане монашеской аскезы — отказа от благ земных и материальных ценностей. Почему-то принято считать, что с 1803 г., а именно тогда Карамзин получил должность историографа, его жизнь стала обеспеченной и спокойной. Дескать, «вольный художник» с непостоянным заработком остался в прошлом. Император Александр I оценил его заслуги, дал ежегодный пенсион и карт-бланш на создание знаменитой впоследствии «Истории государства Российского».

На самом деле всё было ровно наоборот. К исторической науке государь относился равнодушно и никаких особых заслуг за Карамзиным не числил. Свидетельством чему — письмо Карамзина, где он почти выпрашивает ту самую должность и пенсион: «Я издавал журнал, чтобы иметь возможность работать свободно и сочинять “Русскую Историю”, которая занимает всю душу мою. Оставляя журнал, я лишаюсь 6 тысяч рублей доходу. Отчего бы не поддержать автора, уже известного в Европе и пылающего ревностью ко славе Отечества? Хочу не избытка, а только способа прожить пять или шесть лет, ибо в это время надеюсь управиться с Историей».

Намёк на 6 тысяч рублей потерянного дохода императору было угодно пропустить мимо ушей. Было сочтено, что с историографа будет довольно и втрое меньшей суммы — 2000 рублей в год. Почти весь этот пенсион съедала аренда квартиры в Москве. В Питере цены были ещё выше — за домик «на Захарьевской, комнаты весьма не дурны, только без мебели», Карамзин платил уже 4000 рублей. «Не имею достаточно средств на воспитание детей. За 5 лет прожили сверх дохода 100 тысяч...» А ведь Карамзин не был мотом, не играл в карты, не гулял налево. Даже понятие о роскоши у него было особенным: «Счастье, когда жена, дети и друзья здоровы, а пять блюд на столе готовы. Заглянуть в умную книгу, подумать, иногда поговорить неглупо — вот роскошь! К ней прибавить можно и работу без всякого отношения к славолюбию».

Работа, о которой говорил Карамзин, имея в виду свою «Историю», получалась настолько эмоциональной, что иной раз кажется: историк сам был свидетелем, а то и участником описываемых событий — уж очень близко к сердцу принимаются им и бедствия, и победы Древней Руси. Этому есть объяснение. Обстановка, в которой шло написание первых томов «Истории», располагала к сильным эмоциям и к тревоге за свою страну.

«История — не роман!»

Посудите сами. В Европе бушуют наполеоновские войны. Наступает 1805 г. Русская армия терпит страшное поражение под Аустерлицем. Карамзин же в это время пишет о княжеских междоусобицах и опустошающих набегах половцев на Русь. В 1807 г. после кровопролитного сражения при Прейсиш-Эйлау Наполеон вплотную подходит к границам России и принуждает её к союзу против Англии. Карамзин пишет о нашествии Батыя и татаро-монгольском иге. А во время Отечественной войны 1812 г. он пророчески завершает описание времён Ивана III: «Он казался иногда боязливым, нерешительным, ибо хотел всегда действовать осторожно. Сия осторожность есть вообще благоразумие, оно хорошо успехами медленными... Иоанн оставил Государство, удивительное пространством, сильное народами, ещё сильнейшее духом». Совпадения прямо-таки мистические. Сам же историк и впрямь порой превращается чуть ли не в пророка. Незадолго до взятия Наполеоном Москвы Карамзин, категорически не желающий покидать древнюю столицу, произносит в кругу друзей неожиданную, странную, нелепую речь. Только что стало известно — Кутузов намерен отступать. В городе паника: «Россия гибнет!» А вот что говорит историк: «Я вижу сейчас — мы уже испили до дна нашу горькую чашу. Теперь наступает конец наших бедствий и начало бедствий Наполеона». По воспоминаниям очевидцев, пока Карамзин говорил, все сидели в каком-то оцепенении: «Он будто предвидел будущее и открывал уже в дали убийственную скалу св. Елены, на которой Бонапарт кончил земную жизнь».

Кстати, Карамзин, от царских щедрот едва сводивший концы с концами, вносит свой реальный вклад в войну и приближает победу не только словом. На его деньги было снаряжено более 70 ратников ополчения.

На первом курсе истфака среди студентов хорошим тоном считалось иронизировать — дескать, у Карамзина, куда ни взгляни, будет одно и то же: «Царь плакал, бояре рыдали». Своя правда в этом есть — автор «Бедной Лизы», первого русского сентиментального произведения, оставался верен себе до конца.

Но очень скоро это сменяется ясным пониманием — Карамзин задал очень высокую планку. Прежде всего это касается научной честности. Среди тех, кто горит желанием дискредитировать «устаревшего» Карамзина, часто встречаются любители мифологизировать историю — подгонять реальность под собственные домыслы и фантазии, игнорировать или искажать источники. Наличие у нас такого историка, как Карамзин, бесит их неимоверно. Потому что именно он, обнаружив новый источник — Ипатьевскую летопись, искренне обрадовался. Невероятно, но в том числе и тому, что придётся переписывать уже готовые тома главного труда своей жизни. «Эта находка спасла меня от стыда, но стоила шести месяцев работы. История — не роман. Ложь часто бывает красива, но истина в своём одеянии нравится только некоторым умам».

Оставить комментарий (1)

Самое интересное в соцсетях


Топ 5 читаемых



Самое интересное в регионах